Доля - Валерий Михайлович Буренков

— Влюбился так, что чуть с женой не развелся.

Замков начал рассказывать, как он ушел с Еной в тот день из редакции, как долго они бродили по улицам. Ена болтала без умолку. Она говорила так много, что Замков почти не запомнил ничего из того, что она говорила. В памяти осталось только то, что Ена несколько раз назвала мое имя.

— Слушай, — предложил ей Замков. — А не зайти ли нам в кафе? Может, кофе выпьем?

— Я ставлю шампанское, — засмеялась Ена.

— Лучше я, — проговорил Замков.

Длинный зал с одной стороны заставили столиками, другую отвели для танцев. Не успели они допить бутылку шампанского, как к ним подсела корректорша из газеты.

— И знаешь, старина, что она потом болтала в редакции? — спросил Замков, приподнимаясь на локтях. — Какая прекрасная любовница у Замкова. Квартира. Жена и прекрасная любовница. Что ему не жить! — Замков сложил губы бантиком, передразнивая корректоршу. — А ведь она, старик, не ошиблась. Ена действительно в тот вечер стала моей любовницей…

Я зажмурился. Солнце, пробивая тонкую кожу век, окрашивало мир алым…

— Послушай, Горшков, — сказала она мне и положила на затылок теплую руку. — Послушай, Горшков, хочешь знать бабьи печали?

Я сидел на кровати ссутулившись, пропустив руки между колен, и смотрел, как по полу, суетясь мохнатыми лапками, полз ночной жук. Минуту назад он влетел через открытое окно. Крылья его сгорели у электрической лампочки. Жук полз, натыкаясь на окурки. Зачем говорить о печальном, когда мы можем быть счастливыми?

— Я точно люблю тебя, — глухо сказал я.

— Ты не мальчик, я не девочка, — грустно сказала Ена и вдруг, торопливо расстегнув молнию, начала стаскивать узкое платье. Она выскользнула из него, как линяющая змея из шкуры, коротким, плавным движением и, бросив на пол, быстро переступила через него. Потом Ена легла на кровать и просто сказала:

— Все…

Я шевельнулся. В то же мгновение Ена резко и испуганно отодвинулась к стене, как будто хотела вдавиться в нее. Я видел ее бледное лицо и голые руки. Она судорожно натягивала на себя тонкое одеяло. Неожиданно я почувствовал усталость, встал и отошел к окну.

— Я не люблю мужа, хотя он хороший человек… Я люблю тебя, — негромко сказала Ена. — Но пойми меня, после того, что произойдет между нами, возвращаться домой и кипятить чай и накрывать мужу на стол ужин, а он спросит, сколько осталось денег до зарплаты, и будет все, как всегда… Дочку укладывать спать… Мне страшно, что я…

— Ладно, — сказал я резко. — Уходи…

Откуда-то набежали небольшие, но частые тучки. Солнце то появлялось, то исчезало в них. Подул ветерок и сразу стало прохладно. Сильно запахло тиной.

— Может, уйдем? — предложил я, втайне надеясь, что Замков отправится в редакцию. Я не хотел больше слушать его рассказы. Мне казалось, что между нами вьется крепкая веревочка и оборвать ее я не в силах. «Сиамские близнецы», — с отвращением к самому себе подумал я.

Замков поправил очки и сказал:

— Между прочим, Ена мужу не одну пару рогов наставила. Это я уж точно знаю. Сначала она какого-то кинооператора любила, а он как-то обидел ее. Она с ним порвала. Потом еще с каким-то инженером у нее роман был. А потом уж и ты…

— Что я? — сказал я. — У нас никакого романа не было.

По́шло это — роман, романчик, интрижка, междусобойка. Меня передернуло. Между нами был не романчик. Нет!

Я вспомнил, как мы со Славкой шли по огромной привокзальной площади в Горьком. Несмотря на поздний час, вокруг сновали люди. Резкие, как крики филина, гудки маневрового паровозика тревожили ночь. На стене вокзала мы прочитали расписание поездов. До прихода поезда оставалось еще больше шести часов.

— Нечего было панику устраивать, — зевнул Славка. — С утренним автобусом запросто поспели бы… У меня тут знакомая есть… Может, пойдем к ней, почаевничаем…

— Не хочу, — сказал я. — Ты двигай, старик, а я здесь посижу, помечтаю.

— Ну, помечтай, — сразу согласился Славка. Я смотрел, как он уходит. Было видно, как двигаются у него под рубахой худые лопатки. Потом Славка завернул за угол, и я остался один.

Этого я и хотел. В последние часы перед встречей с Еной мне требовалось подумать над тем, как вести себя с ней, как сделать так, чтобы она не чувствовала себя в деревне стесненно. Собственно, ведь я еще почти и не знал ее. Что она любит? Что ей нравится? Какие у нее привычки? И тысячи других мелочей, из чего складывается человеческий характер.

Вокзальный буфет работал. Я заказал себе стакан красного вина. Оно было горьковатое, с привкусом пробки. Один знакомый винодел рассказывал мне, что такой вкус придает вину слишком жаркое лето.

Потом в маленьком скверике я отыскал за кустами пустую скамейку и лег, подложив под голову руки. Небо над городом отливало багровым, тревожным цветом печали и войны. На Волге мощно загудел теплоход. Долго еще сотрясался воздух от рева гудка, потом звук где-то затих, утонув в ночных переулках.

Я смотрел на звезды, хотел вспомнить Енино лицо и не мог. Я отчетливо видел ее серые влажные глаза со смешинкой, которая всегда дрожала в глубине темных зрачков, небрежно подкрашенные бледным кармином губы, округлый, нежный до боли подбородок, чуть неровные зубы. Когда она смеялась, смех булькал у нее в горле, как родничок. Но увидеть ее лицо я не мог.

От «поэтических» усилий меня отвлек милиционер. Он подошел неслышными шагами и вдруг громко над самым ухом сказал:

— Гражданин, здесь спать не разрешается! Пожалуйста, в зал ожидания на вокзал…

— Там душно, — ответил я.

— А здесь с вас часы снимут, — отпарировал милиционер.

Потом я побрился в парикмахерской, купил газеты и прочитал их в скверике, где пытался заснуть. Совсем рассвело. Между кустами от земли поднимался пар. По тротуарам, окаймляющим площадь, двигался поток людей. Орало радио, передавая утреннюю гимнастику. Я посмотрел на часы, до прихода поезда осталось тридцать минут. «Подожду на перроне», — решил я и медленно побрел к вокзалу.

— Валя-я! —