Доля - Валерий Михайлович Буренков

— Блинцы покидаем? — спросил Замков. — Не забыл, как в детстве…

— Давай…

Я долго выбирал плоский камень, потом нашел похожий на женский берет серого цвета с голубой и синей жилкой в центре. Я покидал его в руке, примерился и швырнул, стараясь, чтобы голыш пошел скользом. Три круга разошлись по поверхности воды.

— Раз… два… три… — сосчитал Замков. — Маловато, старик… Смотри, как надо…

Семь кругов!

— Между прочим, ты Ену Липову знаешь?

— Ну, — ответил я. — На курс старше училась…

Было неудобно за комнатку, хотя раньше она мне нравилась. Но сегодня я вдруг заметил серые облупившиеся стены, и грязный с паутиной потолок, и скрученную для крепости проволокой солдатскую койку, накрытую старым, прожженным сигаретным пеплом в нескольких местах одеялом…

— Садитесь, — пригласил я. — На стул не надо… Он с норовом, может подломиться…

— Интересно у вас, — сказала Ена, осматриваясь. Она говорила, чуть заметно заикаясь, и произнесла — «у-у в-вас». Получилось это у ней легко и как-то симпатично.

Я смотрел на нежданную гостью удивленно. Даже представить себе не мог, что ее могло привести в мою комнатушку. Все на курсе знали, что Липова замужем. Один раз я видел ее в коридоре с маленькой дочкой.

— Чем могу служить? — спросил я, удивился старомодной фразе и покраснел. Черт ее знает, откуда она вырвалась, эта нелепая фраза.

Ена громко рассмеялась. Щеки у нее порозовели. Она откинула со лба густую желтую прядь и чуть нараспев, чтобы меньше было заметно заикание, проговорила:

— Понимаете, мы сдаем историю печати. Я, конечно, никогда конспектов не вела, а сейчас хватилась: готовиться-то не по чему. Девочки сказали, что вы аккуратно ведете все конспекты. Доверьте мне их на три дня. Я вам все обратно верну в целости и сохранности, честное слово…

С самодельной полки я достал толстую тетрадь.

— Вот, пожалуйста. Берите…

— Через три дня обязательно занесу, — уходя, сказала Ена. — Честное пионерское.

Я стоял у окна и смотрел, как она перебирается по кирпичам через грязный двор. У нее было удивительное чувство равновесия. Ена ни разу не покачнулась, перепрыгивая с кирпича на кирпич. При каждом прыжке волосы у нее желтой копной взметывались над плечами.

Я почувствовал, как неожиданно и пронзительно заныло в левой стороне груди.

Замков посмотрел мне прямо в глаза.

— Я отношусь к тебе тепло, — сказал он. — Может быть, поэтому я чувствую, что мне надо рассказать тебе эту историю. Я обязан рассказать тебе все…

— Почему именно мне? — спросил я.

Я уже понимал, для чего Замков так настойчиво лез ко мне со своими рассказами. Ему просто хотелось повыпендриваться перед кем-то, показать, что вот какой он неотразимый, вот какие распрекрасные женщины любят его. Я и раньше встречал похожих людей. Они под любыми предлогами стремились рассказать кому-нибудь о своих победах, страстно желая покрасоваться, подергать себя за развинченные нервишки…

Придвинув колени к груди и обхватив их тонкими мускулистыми руками. Замков, помаргивая, смотрел, как из-за острова вылезает тупорылый черный буксир с большими колесами. На футляре, в котором крутились колеса, белыми буквами было написано «Ермак».

— Ена часто говорила мне, что хорошо знала тебя… У меня понимаешь как получилось. Приходит она в редакцию к нам. Зачем-то в город приехала, ну, увидела меня и бросилась ко мне. Олег! Привет! Как будто я ее тысячу лет знал… А я и видел ее только два раза у вас на вечерах в университете… Все в редакции на нее глаза выкатили. Знаешь же наших областных аскетов…

Я повернулся на спину и стал смотреть в ослепительно синее небо. «Только не это, — торопливо подумал я. — Только не это!..»

В среду Ена снова пришла в мою каморку. Это был день последнего экзамена весенней сессии, я лежал на кровати, уткнувшись в газету.

— Вы всегда верны слову? — спросил я.

— Это мой принцип, — улыбнулась Ена.

На ней был легкий сарафан, весь в синих горохах. Плечи и руки Ены были темно-коричневого цвета. Я удивился, где она успела так загореть. Я был слегка пьян, поэтому обычное смущение, овладевавшее мной всякий раз при виде малознакомой женщины, исчезло. Я казался сам себе чрезвычайно остроумным человеком.

— Каким кремом пользовалась? — спросил я, кивая на ее плечи. — Не иначе заграничным патентованным?…

— Чепуха! Просто каждый день лазила на крышу своего дома. Правда, загар мне идет?

— Я думаю, вам все идет.

Ена быстро вскинула голову и в упор посмотрела на меня. Уголки накрашенных губ тронула легкая улыбка.

Наверное, тут-то все и началось. Я почувствовал, что какая-то еле уловимая ниточка протянулась между нами, и понял, что от того, окрепнет она или оборвется, будет зависеть многое в моей жизни…

Она не торопилась уходить. Медлила и, не зная, что делать, подошла к полке с книгами. Протянула было руку к синему томику Грина, резко отдернула и, повернувшись на каблуках, медленно сказала:

— А знаете, Валя, мне не хочется уходить отсюда… Правда, странно?

— Откуда мне знать, — сказал я.

Мимо нас с Замковым скользнула стайка мальчишек. Ноги у них были в засохшей грязи. Они несли удочки и куканы с сонными маленькими пескарями.

— На что ловили? — спросил я.

— На приговоры! — крикнул один из мальчишек. Они засмеялись.

Странное чувство овладело мной. Я и хотел и боялся услышать рассказ Замкова. Мне казалось, что это подло, сидеть тут и трепаться о Ене. Я давно убедил себя, что все эти многочисленные истории о ней мне безразличны. «Не буду я спрашивать его ни о чем, — думал я. — Может, поймет и заткнется к чертовой бабушке».

— Самое смешное, старик, во всей этой истории, — сморщившись, проговорил Замков, — что я, — он встал и попрыгал на одной ноге, выливая из уха воду, — влюбился нее, как последний пацанишка. Представляешь себе хохму? Замков влюбился?!

— Действительно смешно, — сказал я.

Замков выдержал многозначительную паузу для того, наверное, чтобы я припомнил