Возвращение Синей Бороды - Виктор Олегович Пелевин

дабы тот, кто ему не понравился, не смог никому рассказать, что другой был схвачен, помянутый Жиль, обвиняемый, похищал, сам или силою слуг своих, обоих и учинял омерзительные развратные оргии с тем, кто ему нравился, а затем резал горло или повелевал зарезать и одного, и другого.

Показания другого свидетеля:

Далее, он сказал, что если двое детей были братьями и их приводили вдвоем, то он (Жиль де Рэ) обладал лишь одним, держа, однако, в замке обоих, дабы второй не раскрыл никому участи брата своего, и их предавали смерти совместно.

Голгофский, как мы уже говорили, не помнит за собой таких зверств. Зато он припоминает одно место из «Жизнеописания Двенадцати Цезарей», где Светоний рассказывает о нравах Тиберия[26]:

Говорят, что однажды, во время жертвоприношения, он так распалился на прелесть мальчика, несшего кадильницу, что не смог удержаться, и тотчас по совершении обряда отвел его в сторону и растлил его, а заодно с ним также и его брата, флейтиста; потом он приказал им обоим перебить голени за то, что они попрекали друг друга этим бесчестьем…

Историки, конечно, могут преувеличивать императорский пыл, но в сухом остатке один страшный паттерн – глумление над малолетними братьями с их последующим убийством. Объяснять такое сходство можно по-разному. Простейшее предположение в том, что Жиль де Рэ был прежде Тиберием…

Но Голгофский не склонен к таким допущениям.

Для нашего автора это классический случай морфического резонанса – преступление повторяется в той же форме, в какой было совершено на тысячу с лишним лет раньше просто по той причине, что его схема, так сказать, уже зафиксирована в квантовом вакууме… Эхо, просто эхо.

Но здесь у Голгофского впервые мелькает и другая догадка. Может быть, мы наблюдаем один и тот же почерк, потому что оставила его одна и та же рука (вернее, когтистая лапа)? Злодеяния настолько мерзки и страшны, что сначала Голгофский даже не думает о людях. А что, если в тело Тиберия и Жиля де Рэ входили одни и те же злые духи? Или какие-то сущности?

Зафиксировав эту мысль, Голгофский продолжает изучение привычек Тиберия – пока что без всякой связи с историей французского маршала.

Коротко перескажем эту часть текста.

Голгофский приводит латинскую цитату из Светония – то место из описания услуг в зоне «бассейн» на капрейской Villa Jovis, которое при переводе жизнеописаний часто опускают. Опустим его и мы. Скажем только, что речь там идет о младенцах, отнятых от материнской груди.

Это же подтвеждает и Кассий Дион.

Тацит выражается мягче:

«…pueri impuberes… ad luxuriam instructi» – «мальчики до пубертата, обученные разврату».

Для нас, разумеется, этот «папа и мама в одном флаконе» – чудовище и преступник. Но с точки зрения римской половой морали единственным ограничением для принцепса было сохранение его активно-доминантной роли, обязательной даже на отдыхе (иначе поправит Преторий).

Из этого античного праха, прозревает наш автор, и растет анекдот про входящего в хату зэка, который объявляет себя новой мамой, но уточняет, что сиська у него одна, так что арестантам следует записаться в очередь. Это тоже своего рода морфорезонанс: так реверберирует инфернальное эхо минувшего, проникая в солнечный Факаполдень XXI века.

Нынешние владыки человечества, конечно, и рядом не плавали. Хотя, с другой стороны, что нам известно об их радостях? Мы даже не в курсе, кто они. Тиберий хоть харю предъявил – для статуй государственного культа. А эти даже не покидают тьмы. Да и Преторий им не указ.

Зловещая и болезненная тема. Но есть в этой тьме и позитив: изначальное здоровье человеческой психики проявляется в том, что нельзя бесконечно гипертрофировать разврат, не превращая его в смешную самопародию.

Реальное прошлое человечества (даже то немногое, что запечатлено на бумаге) весьма мрачно. Просвечивая историю за последние десять тысяч лет, то и дело натыкаешься на институциализированную педерастию. Да и девичьей доле, мягко говоря, не позавидуешь.

У этих древних бесчинств есть мощнейшие морфические следы, всплывающие время от времени в психике даже самого здорового и нравственного человека – просто об этом не принято говорить. Многие хорошие и добрые люди, не сделавшие ничего противозаконного, искренне считают себя из-за этого тайными извращенцами и психопатами.

Это приводит нас к более широкому вопросу – как вообще быть с неправедными соблазнами, если мы не желаем за ними следовать? Особенно когда они приходят не из внешнего мира, а из глубин собственного ума?

Бороться? Но как?

И здесь Голгофский, опираясь на Дхаммарувана, делает действительно интересный вывод.

«Если у нас есть привычка наблюдать за собой, мы знаем, что у сражающегося с соблазном ума есть своего рода триггерные состояния. Скажем, мы бросили курить – и хотим сохранить эту решимость. Состояние «ноль» – мы не курим. Искушение растет, мы героически с ним сражаемся – но в какой-то момент все-таки решаем, что выкурим еще сигаретку или две…

«Мы проиграли. Ничего еще не случилось, но мы перешли в триггерное состояние «единица». Теперь мы опять курим. Внешний наблюдатель не заметит никаких произошедших с нами перемен, но что-то в нас уже сдалось, и мы покорно плетемся в магазин за сигаретами через два часа после своей капитуляции… Еще более распространенный переключатель подобного рода – «таки бухнем»…

«Это знакомое почти каждому поражение возникает именно из битвы с соблазном. Мы сначала проиграли ее в собственном уме, а затем занесли проигрыш во внутренний протокол, состоящий из последовательности подобных отождествлений…

«Но если мы хотим победить дурную привычку, порок или соблазн, с ними не следует «бороться». Это невозможно, потому что борцухе некого взять на стальной зажим. «Борьба» – это тот самый механизм, который позволяет искусу обойти редуты нашего ума. За соблазном надо наблюдать, не отождествляясь ни с поражением, ни с победой. И никаких триггерных окончательностей при этом не возникнет…

«Дело в том, что на нашей стороне здесь природа. Да, часто искушения кажутся непобедимыми, и с ними невозможно бороться – это за пределами человеческих сил. Сигарета, стакан, дорожка, укол, порнуха (а для мозга это такой же наркотик – глазная инъекция) и так далее вплоть до водных процедур капрейского старца.

«Но фишка в том, что любой соблазн, как и все человеческое, непостоянен – и если заметить его зарождение до отождествления с ним (неважно, с каким знаком), если смотреть на него спокойно и невозмутимо, не борясь, но и не поддаваясь – просто с интересом изучая, что это и как оно развивается – искус довольно быстро рассеивается сам по себе. Черти боятся света…

«Но вглядываться надо не в объект соблазна, а именно в механизм – вот мысль, вот порождаемое ею чувство, вот вихрь