Возвращение Синей Бороды - Виктор Олегович Пелевин

«Спасибо нашим друзьям из ЦРУ, мы теперь знаем, что такое FS (fake simulacrum) и TS (troll simulacrum). Вот это они и есть – с 2008 года любой, кто наберет в поисковике «MI–13», получит линк на комиксы Marvel и вики-страничку про Капитана Британию… И да, фанаты будут с выпученными глазами уверять, что все это существует на самом деле…»

«То же касается второго названия MI–13 – Department of Internal Covert Knowledge. Если вы попробуете найти в сети эту аббревиатуру, вы увидите, как мастерски маскируются британские спецслужбы высшего уровня. Это уже тролль-симуляция…»

Реальная MI–13 (или «The Unlucky», как эту структуру называют в британской элите) – это сливки сливок, секретный этаж, куда коммодора Бонда вряд ли пустили бы даже барменом. Именно на этом гениально затаившемся (не хуже Мишеля Фуко) уровне и решаются важнейшие и деликатнейшие вопросы управления тенью империи – и самим островом.

«MI–13 не отдает приказы, – пишет Голгофский. – Это вульгарно. Там решают, кто из молодых талантов вдруг получит стипендию Rhodes, место в Balliol или приглашение на закрытый ужин в Chatham House. Через 15–20 лет эти люди уже сами премьер-министры, главреды, председатели банков – и часто сами не знают, в какой момент в их судьбе произошел поворот…

«Мало того, MI–13 контролирует доступ к так называемым «мертвым файлам» – архивам, которые официально уничтожены или погибли при «пожаре». Один звонок – и вдруг выясняется, что у перспективного политика в 1989 году была связь с КГБ. Или наоборот – что у неудобного журналиста папа в 1942 году сотрудничал с нацистами…

«Но самое страшное оружие MI–13 – чисто британское. Это тишина. Если MI–13 решает, что какая-то тема (например, реальная структура собственности на британские СМИ или подлинные масштабы слежки GCHQ) не должна присутствовать в публичном пространстве, она перестает существовать. Не через цензуру, а через скуку. Все вдруг начинают зевать, когда об этом говорят. Газеты сами решают, что это «не интересно читателям». Это не заговор – это консенсус, который сам собой возникает на горизонтальном британском газоне… Для того его и стригут последние триста лет…»

Хорошо излагаете, Константин Параклетович. И что же дальше?

«Для простых смертных, – пишет Голгофский, – Савиль – просто пожилой чудак, живущий в полуразрушенном якобитском особняке в Северном Йоркшире. Там он якобы разводит розы да пишет письма в «The Telegraph» о том, что «нынешний флот – это позор».

«Где лорд Эмброуз живет на самом деле, не знает никто. Редкие деловые встречи он проводит в отдельном кабинете одного из лучших лондонских ресторанов. Савиль – бессменный глава MI–13 как минимум пятнадцать лет. Вот такой человечище вдруг приглашает отобедать простого физика Эпштейна…»

Капрейский свиток Эпштейна – это весьма подробный мемуар и единственный оставшийся источник информации о лорде Эмброузе (почему так, станет ясно позже).

Эпштейн летит в Лондон, проводит ночь в гостинице и следующим вечером прибывает в ресторан «Le Gavroche», где назначена встреча.

В 2024 году ресторан закрыли, но в то время это было излюбленное место для встреч элиты: политики, дипломаты, аристократы… Эпштейна ждут – его проводят в секретную комнату на втором этаже. Зеленые стены, приглушенный свет, окно на улицу закрыто и задернуто тяжелыми шторами.

Эпштейна поражает не роскошь этого места, а тишина – лондонский гам здесь неощутим. Он едва успевает привыкнуть к ней, когда в кабинет входит лорд Эмброуз.

Он не похож на аристократа – скорее, на какого-то итальянского ювелира (Эпштейн сам не знает, почему ему приходит в голову такое сравнение). У Савиля длинные седые волосы до плеч; на носу – круглые зеркальные очки: его глаза сияют как два золотых солнца.

– My lord… – начинает Эпштейн.

– Oh, do just call me sir![29] – машет рукой лорд Эмброуз.

Типичный демократизм британского нобиля, останавливающийся за шаг до амикошонства.

Лорд Эмброуз предлагает сперва отсалютовать мишленовским звездам («две, но какие!»), а потом уже перейти к делу. Обед превосходен: суфле Сюзет, фуа-гра, голубь с трюфелями (остальных блюд Эпштейн не запомнил). Вино – Château Palmer шестьдесят первого года («иногда самые банальные решения – одновременно самые утонченные», – поясняет Савиль свой выбор).

Наконец в полутьме кабинета зажигаются адские глаза сигар. Пора переходить к главному.

– Вы знаете, мой друг, почему этот ресторан называется «Le Gavroche»? – спрашивает Савиль.

Эпштейн смутно помнит виденный в советском детстве фильм.

– Какой-то революционный сорванец?

– Да, – говорит Савиль. – Это герой Гюго. Уличный мальчишка-парижанин. Символ свободы, дерзости и смекалки. Живет на баррикадах, поет, ворует булки… Но это место, куда ходят сливки британской элиты. Как вы думаете, почему?

– Они любят французскую кухню? – простодушно предполагает Эпштейн.

Савиль смеется.

– Да, но не в этом дело. Британский аристократ – в душе такой же гаврош: за его чопорностью скрывается веселая дерзость, неукротимое желание рискованных приключений, как мы говорим – sport… Это слово приобрело свой нынешний массовый смысл не так давно…

Эпштейн кивает.

– В сердце высокородного англичанина, – продолжает Савиль, – всегда живет гаврош. Но в твидовом пиджаке и с родословной до Вильгельма Завоевателя. Он может до пятидесяти лет выходить к завтраку в одно и то же время, потом вдруг уезжает на год в Афганистан и возвращается с бородой, без одного пальца и с татуировкой на пушту…

Эпштейн вспоминает анекдот про сэра пэра, которому ост***ло пить его утренний кофе, но сдерживается. Слова об Афганистане, однако, заставляют его вспомнить не талибов, а маленьких танцовщиков, которых так любят афганские полевые командиры. Должно быть, триггернуло слово «Гаврош».

И, как мы увидим, не зря.

– Вот это и есть настоящий британский спорт, – продолжает Савиль, – не футбол, не крикет, а слово в своем старом значении. Опасная игра, где можно потерять все, включая голову, – он выразительно смотрит на Эпштейна и проводит пальцем по горлу, причем улыбка исчезает на миг с его холеного лица, – но играть следует весело и без единой жалобы.

Эпштейн делает глоток вина. Отчего-то ему кажется, что единственно важным в словоизвержении Савиля было это движение уцелевшего в Афганистане аристократического пальца по горлу…

А Савиль все поет. Лорды, уходившие в четырнадцатом году на фронт с томиком Гомера и бутылкой портвейна; младшие сыновья великих родов, сбегавшие в девятнадцатом веке в Африку искать исток Нила, лорд Байрон, завещавший свое сердце греческим мальчикам; современные герцоги, прыгающие с парашютом над Антарктидой – как бы для благотворительности, а на самом деле «потому что надо же что-то чувствовать» – таков британский аристократ. За его ледяной вежливостью и «quite so» скрывается все тот же уличный мальчишка Гаврош… Почти как у Марка Твена – принц и нищий в одном лице…

Эпштейн кивает. Почему-то ему страшно.

Савиль наклоняется к своему собеседнику.

– Вы ведь понимаете, – говорит он вкрадчиво, – что гавроша всегда будет тянуть к тем, кто