Возвращение Синей Бороды - Виктор Олегович Пелевин

энергии, вот резонирующие телесные спазмы и так далее: что есть все это в своей таковости? Важна не церковная онтология, а именно практическая феноменология. Какое оно? Как меняется? Как долго пребывает? Каким образом пытается управлять нашей волей? В какой момент мы отпускаем вожжи? Можем ли мы снова подхватить их?

«Главное же, никогда не считайте соблазн «своим». Относитесь к нему примерно как к восточной свадебной музыке на соседнем дачном участке. Возможно, некоторое время она будет играть. Но это ведь не повод пускаться в лезгинку…»

Понимаем. Один из тех редких случаев, когда Константин Параклетович хорошо знает, о чем говорит.

«Стоит реально развернуть наш телескоп таким образом, и наваждение исчезнет в той же пустоте ума, из которой соткалось. А в следующий раз наехать на нас будет уже сложнее по тому же закону морфорезонанса…

«Наши пороки так же неустойчивы, как наши добродетели. Мы сами надуваем их до гигантских размеров, а потом бетонируем своей триггерной защелкой. Вот мы вышли на поле битвы с пороком и проиграли. Не выходи на поле битвы, дурень. И проигрывать станет некому…

«Парадокс в том, что искушение почти невозможно победить, если с ним бороться, но простое невозмутимое наблюдение за его развитием в уме позволяет реке сознания довольно быстро пронести мимо нас его маленький трупик. И для этого часто даже не надо делать усилий – если не отождествляться с добром и злом, добро не будет попрано, а зло не победит. Состояние, в котором мы способны на это постоянно – почти уже пробуждение (лучше сказать, его главный прекурсор, своего рода lucid wakefulness по аналогии с lucid dreaming)[27].

«Все в этом мире появляется и исчезает само. Не вглядывайся в бездну, и не придется искать выход из нее. Именно в этом секрет, уже много тысяч лет известный мудрым китайским товарищам…»

Наша любимая цитата:

«Как сказано в книге «Дао дэ цзин», дорога в тысячу ли начинается с первого шага, но делает его только мудак, желающий переть пешком до Владивостока…»

Спасибо, Константин Параклетович.

Где бы мы были без вас. Наверно, канули бы в бездну в каком-нибудь капрейском бассейне…

А Тиберий… Что Тиберий?

Возможно, провоцирует Голгофский, статная иноходь истории вскоре поставит вопрос о его политической реабилитации. Недаром наше все Пушкин писал Николаю Первому вскоре после восстания декабристов (сохранился черновик письма):

Sire, je vous avoue que je suis plus que jamais enclin à penser comme Tacite: Tiberius fut le plus grand esprit politique, quoique méchant…[28]

Заметим, что Пушкин здесь вовсе не заискивает перед тираном – наоборот, скорее слегка троллит его. Поэт искренен. В письме Вяземскому в октябре 1825 года (то есть прямо перед восстанием) он выражался живее, к тому же по-русски:

Читаю Тацита – и чем более читаю, тем более люблю Тиберия.

Томик в деревне… Грибцам я пел… Да и лорд Байрон… Время было такое.

А мы все ждем, когда Константин Параклетович возьмет английский след. Ждали недолго-с. Но пересказывать приводимые им сведения о греческих изысканиях мятежного лорда выше наших сил.

Бог с ней, с историей. Интересна прежде всего нешуточная прокачанность Голгофского в вопросах психической саморегуляции. Видно, что человек часто и много работает с соблазнами (борется или наблюдает, нам трудно судить), и возникает естественный вопрос – что это за искушения?

Но о безднах, завораживающих самого Голгофского, мы поговорим позже.

* * *

Через неделю Голгофский находит в себе силы вернуться к журналу в обсерватории на Villa Jovis. Он понимает, что сейчас узнает главное – и это его страшит.

Тиберий произвел впечатление на спонсоров проекта Stargate. Но в конечном счете именно этот успех Эпштейна и закрыл американское финансирование его работ. Деятельность ЦРУ направлена сами знаете на что; какую пользу эта организация может извлечь из экскурсий в Бретань пятнадцатого века или на остров Капри времен рождения Христа?

Эпштейну сообщили, что финансирование будет прекращено. Но одновременно он узнал, что проектом заинтересовались англичане (в то время спецслужбы англо-саксонского мира сотрудничали теснее, чем сегодня – и на уровне высшего руководства секретов друг от друга у них было меньше).

За месяц до закрытия лаборатории Эпштейн получает по почте небольшой изящный конверт. Внутри карточка, приглашающая на обед в один из лондонских ресторанов. За ним прилетит частный самолет; он же отвезет назад. На две ночи зарезервирован отель, чтобы выспаться после перелета и отдохнуть после обеда… Говорить о том, что все – самого высшего класса, даже как-то вульгарно.

Надпись на карточке выглядит так:

Lord Ambrose Wilson

Vincent Savile-Howard

KT, GCB, GCVO, DSO, MC

Вы ведь чувствуете, как напрягся Голгофский, читающий капрейский свиток Эпштейна в императорской обсерватории?

London calling…

Читатель, ждавший, когда же в тексте прорежется в полный рост Голгофский-конспиролог, наконец получает свое.

Следующие пятьдесят страниц Голгофский объясняет нам, кто вышел на связь с Эпштейном (первые пять уходят у него на расшифровку сокращенных титулов после имени – эту часть мы без сожалений опустим).

«Чтобы оценить всю увесистость этой небольшой карточки, – пишет Голгофский, – надо понимать, кто и как управляет Британией и какова реальная структура власти на острове…»

Тут, ясное дело, нет лучшего специалиста, чем наш автор.

«Британская «надстройка», – продолжает он, – это не пирамида, а горизонтальная сеть, где власть распределена, но при этом удивительно устойчива. Там нет одного явного центра, но есть огромное число перекрестных лояльностей: школа, колледж Оксбриджа, закрытый клуб, траст, совет директоров, место в палате лордов, редсовет рупора левых progressives и так далее. Единого центра нет, есть стая, ориентирующаяся в пространстве и времени по собственному следу и запаху…

«Спецслужбы здесь – не государство в государстве, как в некоторых других местах, а часть того же гобелена. Их топы учились вместе с министрами и главредами в одних закрытых школах, близко-близко сошлись еще в ранней юности, а теперь состоят в тех же клубах и входят в один несокрушимый священный отряд…

«Но это не значит, что за этой идиллической магна-картонкой (Голгофский натужно острит – имеется в виду не манга, а carta magna, старинная британская хартия вольностей – прим. ред.) с рисунком очага, которой любит хвалиться перед буратинами живая еще голова бывшей империи, не спрятано никаких дверок. Секретные вертикальные структуры есть. И самая, наверно, важная из них – это MI–13…

«Официально такой спецслужбы нет и не было (число 13 в Британии не любят), но реальность куда кудрявей и пушистей: мало того, что она есть, ее вдобавок прячут от мира крайне интересным способом. Чтобы замаскировать эту структуру, Marvel по договоренности с «Пятью Глазами» (так называется сеть