Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

Ангелину удивило количество заказанного спиртного.

– Не многовато ли будет на двоих?

– Не твое дело, женщина! – грубо оборвал ее Черкизов. – И закусить… Селедочку, какой-нибудь салатик… И две порции бараньих отбивных… – Голова у него уже почти не кружилась, и майор заметно повеселел. – Желаешь что-нибудь добавить к этому? – обратился он к Шнягину.

– Рыбки красной, семги, пару порций… – попросил тот.

– Ты вроде кота моей тещи, тот тоже только рыбу и ест! – прокомментировал майор.

Ангелина записала заказ и покинула купе.

– И вправду, куда нам столько выпивки? – поинтересовался Шнягин, когда они с майором остались одни. – Ты же знаешь, я пью мало…

– Есть некто такой Павленский… Именует себя художником… Слышал о таком? Нет?.. Так вот, этот шаромыжник поджег однажды дверь в здании ФСБ, выходящую на Лубянку…

– Да, я помню, в телевизионных новостях показывали сюжет об этом… Полыхало, будь здоров!.. И он стоял перед горящей дверью, словно черт из преисподней… И что же? Какая связь с лишней бутылкой?

– Это будет наш ответ Чемберлену. Слышал про Чемберлена? – возбужденно продолжал майор. – Был такой британский министр. В тысяча девятьсот двадцать седьмом он пригрозил России разрывом дипломатических и торговых отношений, что вызвало бурю возмущения в стране. Чего только не предлагали наши граждане в качестве ответной меры! Это называлось тогда «наш ответ Чемберлену». Короче, у нас будет свой ответ Чемберлену, то есть начальнику поезда! Вот для чего нужна водка… Водка – это горючее, которое быстро воспламеняется, другого здесь не достать.

– Ты собираешься устроить пожар?! – Глаза у Шнягина полезли на лоб. – О господи, зачем? Мы все сгорим в этом коробке!

– Если загорится вагон, им придется остановить поезд… – заявил возбужденно Черкизов. – И тогда мы заставим их повернуть обратно.

– Может, не надо? – осторожно поинтересовался Шнягин, и оба его глаза замигали, как габаритные огни автомобиля, включенные во время аварийной остановки.

– Ты что же, не хочешь вернуться домой? – спросил майор. – Не хочешь в родное министерство?

– Хочу… Но мы же вроде…

– Вроде! – нахмурился Черкизов. – Не знаю, как ты, приятель, а я живой! Потрогай меня, послушай сердце… Оно бьется!

Приблизительно четверть часа спустя Шнягина видели в коридоре. Тот шел вдоль купе и спрашивал: у кого есть зажигалка?

Курящих в вагоне оказалось трое: охранник Буги-Вугин, бухгалтер и Татьяна из девятого купе, соседка Юлии.

Буги-Вугин заявил, что зажигалка куда-то задевалась (соврал), бухгалтер признался, что прикуривал от спичек, но коробок со спичками по случайности намок в пролитом чае, и последний раз прикуривать он ходил в девятое купе к женщине Татьяне.

В поисках Татьяны Шнягин постучался в девятое купе и, к своему удивлению, обнаружил там, в объятиях второй женщины, Юлии, льющего слезы Костяна; это его так поразило, что он тут же забыл, зачем пришел.

И только когда Шнягина спросили: «Что вам угодно, мил друг?» – вспомнил о цели своего визита и попросил у Татьяны зажигалку, предварительно сообщив ей, что видел ее неоднократно в тамбуре курящей.

Татьяна протянула ему зажигалку и при этом сказала, что дает ее только на полчаса. «Больше получаса я без сигареты не выдержу», – объяснила она.

Шнягин рассыпался в благодарностях и пообещал вернуть зажигалку намного раньше.

Глядя, как Шнягин униженно рассыпается в благодарностях, Татьяна вспомнила, каким важным и величественным стоял он на платформе перед тем, как сесть в поезд, когда она увидела его впервые. Да и первое время, встречая его в коридоре, Татьяна дивилась тому, как важен он и высокомерен. И куда все это делось?

Тем временем майор Черкизов был занят подготовкой к поджогу. Он снял с крючка полотенце, которым пользовался после умывания, расстелил его на диване. Положил сверху бутылку с водкой и аккуратно свернул полотенце в рулон, да так, чтобы бутылка, находившаяся внутри, была не видна. Затем стянул с себя китель и, оставшись в красной майке, аккуратно повесил его на переносную вешалку. Голова у майора больше не кружилась, и он горел желанием продолжить начатое дело.

Вернулся Шнягин, протянул ему зажигалку.

– Жаль, не могу представить тебя, друг, к правительственной награде, – оскалился Черкизов, показывая свои крупные зубы. – Но еще не вечер… – добавил он.

И шагнул к двери. Бросил последний взгляд на столик, где стояла недопитая бутылка коньяка и теснились тарелки с остатками еды.

– Если проводницы вдруг станут спрашивать, где я, скажешь: пошел в туалет и что у меня расстройство желудка на нервной почве.

И вышел за дверь.

Уже в коридоре, когда он шел к туалету, ему встретились сначала малышка Соня, державшая в объятиях куклу, неприязненно взглянувшая на майора (видимо, памятуя слова старухи о том, что в коридоре встречаются плохие дяди, которых следует опасаться), а потом – вальяжно вышедший из своего купе с целью размять члены Грыжин; но лишь искусствовед увидел Черкизова, его словно ветром сдуло – он тут же исчез за дверью купе.

Туалет, по счастью, был свободен. Но даже если бы он был занят, мужчиной ли, женщиной, майор, преисполненный важностью своей миссии, не стал бы церемониться и выбросил бы любого посетителя наружу, независимо от того, какую тот нужду справляет. Ничего, доделает свое дело в другом месте! Миссия, которую возложила на него судьба, по мнению майора, не требовала деликатности в выборе средств, ведь от его действий зависела дальнейшая участь всех пассажиров вагона, независимо от их убеждений и политических пристрастий. Сейчас он, Черкизов, был единственным защитником всех этих слабых, введенных в заблуждение людей.

Закрывшись в туалете, майор положил рулон из полотенца на плоскость раковины у стенки. Находясь там, решил Черкизов, рулон не будет виден начальнику поезда, появись тот в зеркале над умывальником. А то, что начальник поезда непременно появится в зеркале, как это бывало обычно, майор не сомневался.

Черкизов расстегнул ремень, спустил форменные брюки и уселся на унитаз. Взял в руки туалетную бумагу и, сделав тоскующую гримасу, свойственную немалому числу лиц, справляющих большую нужду, принялся ждать.

Ждал он недолго. Прошло минуты полторы или чуть больше, и в зеркале появилось лицо начальника поезда. Был он в обычной своей одежде при металлических пуговицах и в черной мерлушковой шапке на голове. Он вперил глаза в майора, потом с напряженным выражением на лице оглядел пространство туалета – слева, справа от майора и за его спиной. Не обнаружив ничего подозрительного, вновь пристально взглянул на Черкизова. Майор сжал челюсти, стараясь, следуя навыкам, полученным в школе ФСБ, противостоять возможным волнам гипноза, если они последуют. Ему не хотелось вновь оказаться в развинченном состоянии, ощущать головокружение и вялость в членах.