Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

бесхитростных женщин вообще не существует, но она, рассказывая про жениха, так по-детски старалась быть примерной и разумной! Потом поразила меня еще более смешной решимостью разом стать взрослой, а я и не понял, что мне дарят воспоминание на всю мою последующую жизнь. Да и откуда могло взяться это понимание у юнца, вскоре закружившегося вокруг Уны, самой красивой девушки Нью-Йорка, дочери свежеиспеченного нобелевского лауреата? Чудовищно! Ухлестывал за самочкой, желавшей продать свое девство за воспетое всеми газетами свадебное платье и головокружительный банковский счет – а в это время Леа спасалась бегством и оказалась в глуши похуже Хюртгенского леса…

Боже, до чего же сержанту Сэлинджеру было в этом лесу холодно! Только немцы своими методичными артобстрелами спасали его от заледенения, не давали уснуть надолго, заставляли соревноваться: он ли быстрее перебежит из одного окопа в другой или какой-нибудь Ганс-пушкарь, которому велено лупить не по квадратам, а по сержанту Сэлинджеру, строевой номер 32325299, поймает его в свой прицел.

«Мне достался хороший номер, – думал тогда сержант Сэлинджер, на бегу прижимаясь к земле, – сумма цифр в нем тридцать пять… И дважды повторяется тридцать два… Значит, хотя бы тридцать пять лет проживу, – думал он, чертовски медленно и волшебно быстро переносясь в соседний окоп, столь же мертвенно холодный, но отчего-то более безопасный. – Ладно, пусть не тридцать пять, так тридцать два…»

А потом, через полчаса, максимум час, все тот же сукин сын Ганс-пушкарь гнал его в новое убежище, наконец-то по-настоящему спасительное, в котором будет тепло, – и не час, а целых два часа… или до тридцати пяти лет… или ладно, хотя бы до тридцати двух.

В убежище вне леса, вне Бельгии, вне Европы, вне Земли.

Эти чудодейственные перебежки сберегли его и еще пятьсот столь же конвульсивных – из тех трех тысяч, что числились в Двенадцатом полку.

Всю свою долгую послевоенную жизнь Джей Ди избегал этих воспоминаний о методично гонявшихся за ним артобстрелах и смертельном холоде, прятался от них то в одном тексте, то в другом; убегал, переносился из одной медитации в другую так же чертовски медленно и волшебно быстро, как из окопа в окоп в Хюртгенском лесу…

Но 27 августа 2006 года, в Веве, где покой и уют словно мурлычут или журчат, как альпийский ручеек, они, эти воспоминания, настигли его. И спасти его от них могла бы только Леа – он понял это с потрясшей его самого ясностью. Понял и захотел увидеть ее немедленно. Захотел изо всех сил, но вот беда – собственных сил на исполнение безумных желаний уже не осталось – и тогда ему будто бы помог слившийся в единый импульс обжигающий темперамент семьи Глассов и подростковые метания Колфилда; ему помогли все герои всех его вещей, написанных и не написанных.

Помогли все, кому он так щедро раздавал когда-то свои желания и стремления, и все они, им одаренные, воззвали в эту секунду вместе с ним.

И тогда…

Официант Морис, наблюдавший за посетителями с доброжелательным, но холодноватым интересом, обнаружил, что они, словно бы устав смотреть не отрываясь друг на друга, вдруг уставились, почти вывернув головы, на крайний столик – на тот, что почти всегда пустовал, ибо стоял к проезжей части улицы Жан-Жака Руссо чуть ближе, нежели предписывали строгие законы кантона Во, и выхлопы двигателей редких автомобилей ощущались сидящими за ним изнеженными швейцарцами болезненно остро.

А вот почему уставились, Морису было невдомек. Да и никто бы этого не понял, ибо никто, кроме этих двух «собеседников», не заметил бы, как в плетеном кресле расположилась Леа.

Сэлинджеру хотелось видеть ее все той же молоденькой, но чинной венкой в темно-синем платье с перламутровыми пуговицами – мерцающими, как маячки от ложбинки у основания длинной, очень прямой и горделивой шеи до самого низа впадины между зримо остренькими грудками.

Такой и увидел.

А Стасу показалось, что бабушка «вошла» в кафе, как в класс, – в традиционном сером шерстяном платье, которое носила всегда, даже в дни короткого, но жаркого алданского лета; платье, настолько похожем на доспехи, что и пуговицы на нем были почти незаметны.

И словно бы услышал, как эта обожающая его учительница начала со строгих замечаний:

Леа. Стасик, сядь прямо! Что это ты так развалил ноги? Никто, право, не сомневается в наличии у тебя гениталий. Джерри, почему ты общаешься с моим внуком так пренебрежительно? Он – хороший парень, у него имеются, конечно же, определенные недостатки, но кто вообще без них? Ты, например, только с ними – и хотя бы поэтому будь добр демонстрировать по отношению к моему мальчику то расположение, которое, надеюсь, еще питаешь ко мне! Стас, дорогой мой, твой вид начинает меня раздражать. Сядь, наконец, прямо, сомкни ноги и запахни рот!

Новелла четвертая. Мельница

Ранним утром 1 сентября 1990 года Стас подъезжал к Воронежу с твердым намерением сделать Владе предложение.

Мог бы решиться на это и раньше, но, во-первых, нога побаливала до конца весны, а во-вторых, дядя Мамед, прежде чем уйти в отставку, все же добился у ректора перевода чудом спасенного троечника, геологию раньше просто не любившего, а после Камчатки еще и боявшегося, на престижный факультет автоматики и вычислительной техники, да еще и прямиком на самую престижную кафедру прикладной математики.

Сдав на отлично летнюю сессию, Стас в последних числах августа полностью рассчитался по тем предметам, что составляли существенное различие учебных программ двух столь непохожих факультетов, – и вот тогда-то и отправился свататься, прихватив с собою набор, который вполне мог рассматриваться в качестве обручального подарка: баночку красной икры, баночку черной, батон сервелата и двухтомник Ницше.

Те, для кого 90-й год – всего лишь один из многих давно прошедших, могут усомниться в том, что деликатесы могут быть равноценны обручальному кольцу, но мы-то, кто еще помнит, как желудки тосковали по вкусной еде (а кипящие умы – по острой мысли), знаем твердо: в предсмертном для огромной страны 90-м сочетание икры, колбасы и Ницше могло произвести на будущую невесту впечатление куда большее, нежели какое-нибудь скромное колечко из золота низкой пробы.

Поезд, медленно приближаясь к вокзалу Воронеж-1, постукивал на стыках, как дородный господин – тростью по булыжнику и было в этом нечто, неподвластное смене режимов и программ. Однако же выложенные красным кирпичом на насыпи лозунги читались уже не просто с недоверием или с усмешкой, а несли смысл едва ли не противоположный – даже многократно встречающееся «Слава советскому народу!» читалось как печальное «Хана советскому народу», а в холодноватом, уже осеннем воздухе словно бы разливалось ожидание грядущих непышных поминок…

С вокзала Стас отправился в