Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

– Сдала досрочно летнюю сессию и перевелась на заочный.

– А где искать?! Пожалуйста, помогите, вопрос жизни и смерти!

– Ну вот тут есть какой-то адрес, она там с подругой жила. Может, еще и живет…

Покосившийся дом, в переулке – вот те на! – Бетховена. Названном, наверное, так потому, что самый глухой переулок в городе.

– Да месяца уже три, как куда-то в Белоруссию уехала. Кто ж ее знает, куда именно… Подруга, может, и в курсе, так нету ее сейчас, на занятия ушла… Девка хорошая, старательная, и Влада была хорошая, старательная. Я абы кому не сдаю.

Помчался обратно на геофак – у четвертого курса, как это 1 сентября обычно и бывает, лекция сорвалась, а студенты разошлись.

Перехватил в буфете кефир, напоминавший тесто, и нечто из теста, напоминавшего кефир, и обратно в переулок, в котором именно в этот день должна была бы, если б все сложилось, как планировалось еще в Москве, зазвучать ода «К радости» из Девятой симфонии титана, но…

Подружка Дашка (он хорошо помнил, что именно Дашка) уже была дома.

Правда, оказалась она Ритой – но таковой ее Влада (по отношению к тем, кто ее любит, своенравная не менее, чем современные режиссеры по отношению к классическим первоисточникам) «не видела». А потому переименовал в честь самой любимой в детстве куклы.

– Она о вас часто говорила, а в начале июля за мужем в Гродно помчалась… – сообщила Рита-Дашка. – Влюбилась и за три недели упорхнула… Он там в мужской балетной группе «Авеню» танцует, но живут они почему-то на какой-то мельнице. У Влады ведь все не как у людей!

И ни одного такта оды «К радости» так и не прозвучало, но с неизвестно откуда взявшейся твердостью Стас решил не сдаваться…

У скоропалительно обретенного Владой мужа, красавца Олега, данных для балета было предостаточно, так что рискни он поступать в Москве или Питере, несомненно прошел бы. Однако не рискнул, пошел учиться в Воронежское хореографическое, да и то, не пошел, а поплелся, как гастарбайтер на постылую стройку, уговаривая себя перетерпеть, скопить деньжонок – и обратно, в «родной кишлак», то бишь в задымленный металлургическим комбинатом Липецк. И там жить, как предки жили.

Владислава (так торжественно, полным именем, он звал ее даже в постели) ему нравилась, но не более. Не было у него темперамента на даже приблизительное подобие страсти – однако же нутром почуял, сколько собственных внутренних ресурсов сэкономит ему неисчерпаемая энергия такой половины, дражайшей или даже не совсем – какая, в общем-то, разница!

А вот у нее, как его увидела, дофаминовыми ураганами унесло голову в небо и долго там мотало из одной воздушной ямы в другую.

Балетная группа «Авеню» набиралась для гастролей в небольших забугорных городах, а расчет продюсера строился на том неподдельном интересе, с которым в благополучной Европе наблюдали за предсмертными судорогами Советского Союза. Репертуар ее строился на жуть какой оригинальной придумке: женские партии танцевали юноши – босые, в солдатских гимнастерках и с накладными бюстами; загримированные под героинь, однако любой случайный взгляд на «ниже пояса» обнаруживал несомненных героев. За каким чертом номера ставились именно в Гродно, сейчас уже объяснить трудно. Можно лишь предположить, что близость этого города к сразу двум границам – с мятежной Литвой и со сравнительно недавно скинувшей оковы Варшавского договора Польшей – позволяла задешево привозить недалеких географически, но числящихся европейскими хореографов, каждый из которых называл архаикой все, уже навороченное коллегами, и, «помолясь усердно Богу», наворачивал свое…

Влада без колебаний перевелась на заочный, быстро нашла работенку геодезиста в местном проектном институте и быстро обзавелась жильем, которое показалось ей очень романтичным, хотя с уютом ничего общего не имело. Но главное – за сторожку и комнатку-контору при старой, заброшенной водяной мельнице на одном из рукавов Немана не надо было платить, – и остается только восхититься этой соплячкой: как талантливо она, вечно безденежная, умела находить во взбаламученном бытии те питательные крохи для нее и Олега, которому были обещаны сумасшедшие гонорары, однако репетиционный период оплачивался скромными советскими командировочными.

Дело в том, что мельница, выстроенная еще в конце XIX века, все советские годы числилась на балансе гродненского мелькомбината и использовалась для производства круп и муки грубого помола. С приходом же бурной перестройки сей «актив» (слово уже внедрялось в массовое сознание, а в приграничном Гродно вообще было в ходу солидное английское «asset») был выделен как имущество кооператива, созданного усилиями местных начальничков, в результате чего стал простаивать гораздо чаще, нежели работать.

Летом же 1990-го почтенная древность и вовсе была заброшена, да вот беда (для кооператоров): трое сторожей ее все же как-то охраняли, делая вид, что зарплату отрабатывают. Тут и возникла Влада с предложением дерзким и манящим: вместо дедушек с берданками на мельнице вечерует, ночует и проводит субботы-воскресенья она. Зарплату за троих получает, но отдает всю сумму директору кооператива, с которого, в свою очередь, дрова и ежемесячная оплата электричества – в сущности, копейки, учитывая щедроты Беловежской Пущи и Единой энергетической системы страны.

И не унывала она оттого, что Олег уедет на полугодовые гастроли, а ей придется жить не просто на краю города, а фактически в лесу. Не унывала, а действовала: за считаные дни, с невесть откуда взявшимися ухватками потомственной дрессировщицы, приманила четверых крупных бездомных псов, в том числе двух изгнанных из малогабаритных квартир злющих овчарок, отмыла их, расчесала-вычесала, раздала мальчуганские имена: Сашка, Пашка, Яшка и Мишка – и принялась откармливать отходами из мелькомбинатовской столовки, которые притаскивала ежедневно килограммов по пять-семь, – воистину прозвище Лошадь было ей дано недаром, переполняла ее почти что лошадиная сила.

А еще, по непостижимо гармоничному контрасту, играла в ней щенячья милота, завораживающая своей витальностью, и картинка «Она среди стаи» демонстрировалась небесам неоднократно: быстрым своим шагом идет по Беловежской Пуще, никого и ничего не боясь, а кобели носятся вокруг, охотясь на мелкую живность, грызясь между собой и покровительственно заигрывая с нею.

Олега четвероногие новоселы терпели с трудом. Особенно раздражал он их по утрам, когда во дворе разогревался, совершая положенное количество деми-плие и батманов тандю, а затем подпрыгивал, бия, согласно Пушкину, одной резвой ножкой другую, столь же резвую.

Однако чувствовали ревнивцы, что скоро исчезнет этот противный тип, которого Влада кормила не в пример меньше, однако поглаживала не в пример чаще; готовы были привязавшиеся к ней звери служить ей даже лучше, чем братья-богатыри царевне или друзья-гномы Белоснежке, и никого с отравленным яблоком к ней не подпускать.

Однако не уберегли. Яблока, правда, не было, а вот отравленная весть была.

– Учти, замучаю, – деловито предупредила (ворковать она не умела) Влада, прижавшись к Олегу вечером накануне его отъезда. – Месяца