Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

«Ну уж нет, гнездо! с этим! да не в жизнь! – решила наконец. – Уж лучше…»

И, согласившись на вариант легкомысленной суки, крепко уснула.

В объятьях Стаса и в окружении Сашки, Пашки, Яшки и Мишки, которых своевольный гость не выгнал, вопреки заведенному хозяйкой порядку, во двор мельницы, сторожить, а разрешил им разлечься вокруг дивана – и охранять.

Она уже спала, а Стас все думал.

О том (в который уж раз!), что не сделает ее счастливой, даже и не попытается сделать, ибо, – он уверовал в это на Камчатке, – неизбежным итогом счастья будет ressentiment.

О том, что пошел дальше Ницше и понял: истинно дионисийское – это не катаклизм извержения, а нарастающая мощь потока; не убивающее форте, а живительное крещендо.

«И ведь так говорил не Заратустра, – думал он, – так говорю я!»

Сказать по правде, его все же удивляло, что со случайными дамами он неутомим и убедителен, а со своею Единственной – медуза. Но вслушался в ее дыхание, соритмичное его собственному, и решил, что со временем все будет хорошо.

Когда и она почувствует, что он – на всю жизнь.

А до того пусть пробует жить с другими – танцорами, певцами, спортсменами, поэтами… И пусть еще пуще разочаруется, провинциалка упрямая, пусть уяснит, что такая драгоценность, как она, может отдавать себя только философу-мыслителю, ибо лишь философ-мыслитель способен отдавать себя ответно – с лихвой, вдвойне и вдесятеро…

С тем и уснул.

Когда на следующий день она уже собиралась пойти за едой для кобелей, на улице несколько раз прогудела какая-то машина. Выглянувшая в окно коллега возгласила:

– Ты глянь! Тачка! Импортная! И какой-то толстяк рядом! Влада, часом не к тебе?

– Откуда? – ответила, даже и не подумав подумать о Стасе. Мало ли в Гродно толстяков с импортными тачками, правдами и неправдами завозившимися из Польши, куда, в свою очередь, уже год как перегонялись из Германии.

– Да и то откуда? – согласилась коллега. – Ты ж только-только мужа проводила. Наверное, к какой-нибудь архитекторше, они ж у нас оторвы, богема.

Однако, выйдя на улицу, Влада обнаружила Стаса с ворохом роз, небрежно опиравшегося (всерьез опираться боялся – а ну как не выдержат истончившиеся шины!) на развалюху, как сейчас назвали бы мы ее пренебрежительно, – однако следует заметить, что в сентябре 90-го исцарапанная «ауди», лет пятнадцати от роду, смотрелась в СССР шикарно.

– Кто тебе дал право меня компрометировать? Как мне теперь здесь работать, с такой репутацией: муж за порог, и тут же хахаль с цветами на лимузине подкатил!

– Вам здесь не работать. Рассчитывайтесь, собирайтесь побыстрее, заберем двух псов – и отвезу вас обратно.

– Зачем обратно?

– Затем, чтобы быть ближе друг к другу. Хотя бы географически.

– Вот еще! Можно и подальше! Тем более географически. Лучше признавайся, откуда деньги на машину. Все министра своего доишь?

– Слушайте, вы, воронежанка! Или воронежка! – рассвирепел не на шутку, она даже струхнула. – Не смейте со мной разговаривать в визгливой жлобской манере! Хотите спросить, как я деньги зарабатываю – спросите. Отвечу. Ну!

– А ты не нукай! Обращайся с цветочницами, как с герцогинями, а не с герцогинями, как с цветочницами!

– Бернард Шоу?! – ахнул он.

– Представь себе. К твоему сведению, смотрела «Пигмалион» раз пять… И все еще жду объяснений: откуда у тебя деньги на авто?

Он вел машину неожиданно умело, максимально отодвинув свое кресло назад, чтобы поместились огромные ноги – так что Влада оказалась далеко впереди него. Лобовое стекло «ауди», с элегантным изгибом переходящее в крышу, многоцветно играло на солнце, и, любуясь небом, начинавшим голубеть с осенней пронзительностью, радуясь чистеньким улицам Гродно и неправдоподобно нарядным розам на коленях, она думала, что выглядит, как кукла на капоте убранного лентами свадебного автомобиля.

– Учтите, розы – только ради вас, сам я их терпеть не могу. Итак, откуда у меня деньги… Я играю на валютной бирже.

– Так ты из этих, которые за иностранцами бегают, клянчат? – уловив пока еще чужеродное слово «валюта», усмехнулась она.

– Это потрясающе, как вы меня понять не хотите! Я же русским языком сказал: играю. Беру какой-нибудь триплекс валют, к примеру, доллар, дойче марку и швейцарский франк. Иногда добавляю иену, но это уже больше для экзотики. И торгую: что-то из этого выбранного покупаю, что-то продаю, пытаясь угадать колебания курсов. Пользуюсь собственными стратегиями, довольно сложными.

– Где покупаешь? Где продаешь? В подворотнях?

– Господи, да нет же! На валютной бирже. Пока еще подпольной, для немногих избранных, но уже имеющей своих доверенных дилеров на западных площадках. Влада, вы не представляете, и весь советский народ не представляет, сколько уже капитализма в нашей социалистической стране! А это значит, что ее смерть не за горами. И начнется дележ, мерзкое расчленение трупа.

Отодвинула кресло назад, чтобы его увидеть – а он был так мрачен, что разом исчезло все ее радующее, и розы стали казаться неуместной олеографией. Захотелось, почему-то, пожалеть его, а не страну, которой он, шибко умный, предрек такое нехорошее будущее, – однако не стала жалеть, вот еще!

Вместо того продолжила:

– И ты тоже, небось, кинешься участвовать в дележке вместе с товарищем Курбанбековым?

– Дядя Мамед – уникальный, на редкость совестливый человек, и в подобном макабре[41] участвовать не захочет. Я тоже уникальный, правда, не совестливый, а брезгливый. Бедняком и неудачником не буду, но и трупожором – тоже. Хватит ко мне придираться, Влада, лучше поймите, что наступили на редкость дерьмовые времена. И не думайте, что без меня справитесь, добредете, выплывете. Не справитесь, не добредете, не выплывете.

– Посмотрим, – процедила сквозь зубы.

И разозлилась: «Хочешь меня заполучить, так завоевывай, о любви говори, вахлак вечный! А не пугай, что без тебя я под забором подохну!» И повторила еще упрямее:

– Посмотрим.

– Посмотрите, – согласился он. – Только не просмотрите. Время-то тик-так.

Быть бы ему хоть чуточку старше нее!

А еще лучше, не чуточку, а солидно, чтобы ей, отца не знавшей, казалось бы изредка, будто явился он наконец – и надоедливо учит уму-разуму. Так ведь если не учит, то какой же это отец? А если не надоедливо, то какое это учение?

Шлепает в сердцах или отвешивает подзатыльники – что ж с того? Попа не отвалится, шея не сломается.

Зато от маячащих на горизонте бед старается уберечь.

Ах, если б не случилось с ними то, что случилось на Камчатке! Тогда не помнила бы она, как не мог этот вахлак сделать и шага, не опираясь на ее плечо; не отложилось бы в сознании, подсознании и черт его знает где еще, что не ради служения ей стремится он быть рядом, а для спасения самого себя. Да, спасения, потому что его, может и гениальные, но не по-людски