Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

меня нотариально заверенного согласия на развод – но сбежала вовсе не потому, что уступила свекрови. Напротив, сил у нее словно бы прибывало и от нью-йоркской снеди, такой вкусной в сравнении с суррогатной едой в изнемогающей Германии, и от наших с нею битв в постели. О, как она ликовала, когда по ночам я набрасывался на нее с тем же самым бешенством, с каким врагиня пыталась смять ее в атаках дневных!

Стас (перебивая). Столько лет мучила загадка твоего рассказа «A Perfect Day…» – и теперь даже страшно, что вот-вот все станет известно. Перелопатил когда-то гору литературы, пытаясь понять, почему Симор Гласс покончил с собой так неожиданно; кучу версий прочитал – и что? Или перепевы «вьетнамского синдрома», или баланда из психоаналитических отходов. А ведь давно подозревал, что дело в каком-то очень личном твоем переживании!

И Джей Ди вспомнил, что однажды проснулся, едва рассвело, а Сильвия спала так крепко, что никакой артобстрел ее не разбудил бы. До этого утра, открывая глаза, он наталкивался на ее взгляд – не то что недобрый, добрых у нее не бывало вообще, потому и недобрых быть не могло, ведь «не», свидетельствующее о плохом, возникает только тогда, когда есть нечто, обозначающее хорошее, не так ли? А в ее взглядах обычно читался вопрос: этот случайно оказавшийся рядом заключенный еще сгодится или уже свое отработал?

Может быть, он преувеличивал. Скорее всего – преувеличивал. Но слишком уж часто полумертвые люди рассказывали ему о таких взглядах. Да, Сильвия не служила в концлагерях, а мирно изучала свою мирную офтальмологию, но не хотела ли она научиться определять по состоянию хрусталика, есть ли в глазах, к примеру, узника Сэлинджера, старательной эрекцией создающего впечатление, будто он еще «хоть куда», признака того, что его воля к жизни почти угасла?

Но в то утро глаза Сильвии были закрыты, и ему захотелось в честь этой внезапно обретенной свободы пройтись по Манхэттену, выйти к Сентрал-парку и потоптать там траву газонов.

Отправился – босиком, подвернув брюки почти до колен.

Трава в парке, особенно упругая после предрассветной поливки, забавлялась с его ступнями, как котенок с мячиком; птицы то ли распевали, радуясь рассвету, то ли кричали от обиды, что ночь оказалась так коротка, – и впервые за последний год воспоминания о войне словно бы пропечатали на экране кинотеатра слово «Конец».

И в голове замелькало что-то о нью-йоркском парнишке, создававшем замечательные танка и хокку, а потому попросившемуся именно на европейский театр военных действий, дабы нелепые злые человечки, остервенело вопящие «Банзай!»[48] на театре азиатском, не осквернили бы его любовь к высокой японской поэзии. И тут он, этот парнишка, возник воочию!

Стас и Леа (в один голос). Симор Гласс?

Джей Ди. Да.

Симор Гласс был похож на кораблик, который рвется в открытый океан, да вот зацепившийся за дно якорь не отпускает…

Однако самому Симору это придуманное его будущим описателем сравнение не понравилось: «Не то, Джей Ди, не то, – сказал он по-братски тепло и любовно. – Вот тебе мой совет: не малюй словами подобно тому, как художник малюет красками. Вся штука не в зримости образа, а в дразнящей его отстраненности», – и растворился в воздухе, хотя тот, пропекаемый июльским солнцем, уже казался таким загустевшим, что раствориться в нем мгновенно было невозможно.

В подъезд Сэлинджер вошел вместе с давно служащей в его семье кухаркой, которая всегда отправлялась за продуктами очень рано, выгадывая на каждой покупке по нескольку центов утренних скидок. Дотащил до лифта одну из двух ее сумок, дьявольски тяжелую; услугами посыльных кухарка никогда не пользовалась, хотя отец и мать Сэлинджера не отказались бы за это приплачивать. Но нет, не пользовалась, опасалась, видимо, что тогда у нее потребуют назад всю сдачу целиком.

В лифте кухарка с осуждением уставилась на его голые ступни, и он совсем взбесился. Ведь она даже и не попыталась понять, как его подошвы, еще не отвыкшие от наждачных стелек армейских ботинок, стремятся вспомнить прикосновения травы, земли и асфальта… И наверно, поэтому, в комнате, где жена его все еще крепко спала, вольготно раскинувшись чуть ли не поперек купленной к приезду молодых помпезной двуспальной кровати, сделавшей некогда просторную комнату совершенно крохотной, ему вдруг показалось, будто это отдыхает притомившаяся война, которая все так же живет убийствами; что проснувшись, она встрепенется и загрохочет новыми боями, в которых ему уже не уцелеть. И полез в один из чемоданов…

Стас. «He glanced at the girl lying asleep on one of the twin beds. Then he went over to one of the pieces of luggage, opened it, and from under a pile shorts and undershirts he took out an Ortgies caliber 7.65 automatic»[49].

В твоем знаменитом тексте – обычные для отелей узкие кровати, а не помпезная двуспальная. Но важно другое: почему, черт побери, ты ее не пристрелил, а обошелся рассказиком?! Предал родителей, самого себя, то, ради чего воевал, – и хоть бы любил ее какой-нибудь особой любовью, так нет же, все ради извращенно сладкого траханья!

Джей Ди. Все происходило так, как должно было произойти, – и подтверждение тому то, что вновь появился Симор. «Послушай, – сказал он, – я придумал образ. Немного похожий на коан, но ведь это же хорошо! Как тебе понравится рыбка, которая только раз в жизни может объесться своими любимыми бананами, потому что они в пещере с очень узкой щелью-отверстием. Рыбка туда заплывает – и если не в силах совладать с жадностью, то поглощает разом огромное количество, бока ее раздуваются, и она не может выплыть обратно. Вот я сижу сейчас на второй кровати с пистолетом в руке, смотрю на спящую Мюриэл, такую сладкую, такую уверенную в своей желанности…

Она и в самом деле всесокрушающе желанна, вот я и сижу, стало быть, смотрю и понимаю, что у меня остался лишь один способ выплыть из пещеры, одна возможность освободиться от любимой женщины – этого якоря, не дающего мне уплыть, куда назначено».

А Сильвия, проснувшись, ничуть не испугалась. Она была по-настоящему сильна духом, эта гиперборейка, эта «белокурая бестия» – черноволосая и темноглазая. «Думаешь, сержант Сэлинджер, в кого выстрелить: в себя или в меня? Думай, до завтра еще есть время. Я ведь забыла тебе сказать, что уплываю в Дувр, во Францию, еще три дня назад оплатила каюту».

И назавтра взошла на борт лайнера поступью победительницы, вырвавшей у мирового еврейства долгожданный реванш.

Леа, долгие десятилетия я носил в себе обиду на Уну О’Нил и ее муженька. Приехал сюда,