Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Что бесило удесятеренно!

И чувствовала себя рядом с ним простолюдинкой, которую государь полюбил за совершенной формы и редкостной упругости попу. Да какое там к черту «полюбил»?! – просто интересно ему над нею с высоты своего величия посмеиваться, даже на «вы» называет, потому что на «ты» – только с ровней, особенно если эта ровня порадует властелина филеем еще более упругим.

Или – вахлак, засранец снисходит до нее, как снисходила до народа совестливая аристократия, которой вечно какого-то рожна не хватало, и в результате на него-то ее и насаживали?[54]

Влада слушала так внимательно, что забыла на секунду о гибели бабушки и даже похихикала над тем, каким образом незнакомая ей Тамилла их со Стасом соединила. Однако, когда самолет выпустил шасси и уже примерился к посадочной полосе, как баклан, мечтающий отдохнуть на с трудом различимой палубе, спросила безразлично:

– Все время путаю, Тамилла – это та из трех сестер, которая астролог для избранных?

– Да.

– Это она сказала тебе что-то такое, отчего ты стал оберегать меня от беременности, а потом и вовсе стерилизовался?

– Да.

Это «да» совпало с ударом колес о бетон – и раздались аплодисменты, конечно же благодарящие пилотов за то, что доставили живыми, но словно как «Спасибо!» Стасу, решившемуся на унизительную операцию.

И он уже напрягся, ожидая страшного: «Так что она все же сказала?», однако Влада спросила совсем другое, хотя и так же безразлично:

– Ты меня любишь?

И подумала, что если он заведет в очередной раз волынку про Заратустру и признаки истинной любви, то она умрет, не откладывая ни на секунду, – и на его совести государя и философа-мыслителя будет двойное убийство.

Но Стас ответил:

– Да, я тебя люблю!

И Влада от этого «да», от сказанного впервые «тебя» почувствовала себя абсолютно счастливой.

Самолет катил к аэровокзалу, и в темноте казалось, будто он кружит на одном и том же малом пятачке, сомневаясь, нужна ли ему, гордому баклану, эта скучная палуба; не взмыть ли обратно в небо, где гораздо труднее, но и неизмеримо интереснее. А Стас вспоминал, как Тамилла, от души поздравив «Меджнунчика» с обретением долгожданной «Лейли», взялась составлять ее натальную карту. Возгласила:

– Так! Значит, родилась 19 декабря 1970 года в Воронеже, – и с некоторой завистью, – двадцать семь, какая молоденькая!

Иногда бормотала что-то отрывочное и непонятное: «Бесплодная Луна в соединении с Лилит на куспиде пятого дома… И Плутон в том же доме… Да что ж это такое: Солнце в Стрельце в седьмом… О Аллах! Оппозиция Венеры в Скорпионе в шестом доме, Сатурн в Тельце – в двенадцатом… Не может же так быть, чтобы одно к одному… Еще раз проверю…»

Наверное, не раз и не два проверила – и Стас почти задремал…

Как вдруг заголосила:

– Ой, все-все плохо!

…Выпалила самое страшное – и побежала в ванную.

Когда Стас в своем молчаливом рассказе вспомнил еще, как отревевшаяся в ванной Тамилла позвонила сестрам, те примчались и, – в самом прямом смысле слова, – валялись в ногах у Меджнунчика, умоляя забыть эту проклятую, эту «порченую» «Лейли» с такой ужасной натальной картой, бабушка Леа спросила: «Маленький мой, а что все же тебя в этой девушке так привлекало?»

Эпизод пятый

Самые деятельные народы несут в себе наибольшую усталость, их беспокойство есть слабость, в них нет достаточного содержания, чтобы просто ждать и лениться.

Фридрих Ницше

Стас. Итоговая вероятность моей встречи с нею, – подсчитывал неоднократно, – миллионные доли процента или даже того меньше.

Я жил себе в свое удовольствие: валялся на диване, читал, думал, иногда развлекался, толстел, а всемилостивейший бог Случая что-то там за меня связывал, что-то развязывал.

Влада завоевывала место под солнцем, что-то строила, а что-то, наоборот, крушила, – ну а он, посмеиваясь, направлял ее в ту сторону, куда ей надо бежать, чтобы встретиться со мной.

Верить ли при этом в благое предназначение любви – не знаю…

Зато поверил в гипотезу о множественности Вселенных: будто и Влада, и я наличествуем в громадном их количестве, однако только в одной, в нашей, пошли по пересекающимся дорогам. Другие вселенные стал называть «выселенными», а английское «универсум» заменил на «универсам» и очень этой придумкой гордился. Решил, что если в выселенных все так же, как и в нашей Вселенной, только рядом со мной нет Влады, то, значит, в них никогда не было ни Шекспира, ни Пушкина, ни Стендаля, ни Лермонтова. Толстого, Чехова, Набокова, Ницше, Окуджавы не было тоже, поэтому нам с Владой и незачем было встречаться в каких-то пошлых универсамах, в которых навалены груды всякой всячины, а любимых строк и страниц нет.

А в нашей Вселенной есть. Еще в ней есть Монтрё… есть клиника… Есть одно абсолютно достоверное: с одиннадцати до часу я уже был у Влады; ровно в половине пятого уеду отсюда, чтобы пробыть с нею еще два часа. И завтра будет то же самое, и всегда.

Сэлинджер же, вглядываясь в Леа, представлял свою жизнь, какой бы она могла бы сложиться, забери он в 38-м к себе в Штаты самозабвенно отдавшуюся ему в Вене девушку.

О, родители были бы от этой его женитьбы в восторге! Они бы умолили молодых поскорее одарить их внуками и внучками – и к моменту нападения джапов[55] на Перл-Харбор Леа успела бы укомплектовать их образцовую семью двумя как минимум детьми – мальчиком и девочкой. На войну бы он, так замечательно обремененный, не запросился бы; роман Уны с фигляром (а встретилась бы ему Уна? а назвал бы он тогла фигляром несомненно выдающегося комика Чарли Чаплина?) никак бы его не потряс, оргазмы Сильвии не стали бы смыслом существования сержанта Сэлинджера – и тогда…

«Н-е-е-т!.. – возопил он в ужасе; мысленно возопил, но с силой, многократно превышающей мощь связок, – н-е-е-т! Тогда бы не было «The Perfect Day…»! Не было бы меня-писателя!.. И не было бы никакого смысла в моей сегодняшней встрече с этой женщиной, которую я оставил в Вене и умчался за океан, гордый тем, что так романтично стал мужчиной!»

Трудно сказать, «услышала» ли Леа этот вопль, но мерцание ее облика, подобное сослагательным «ах, если бы», уступило место той четкости и определенности, что соответствуют беспощадно-горькому «Так было и по-другому быть не могло». И от этого сердце Сэлинджера сжалось гораздо сильнее, чем тогда, в 38-м, когда он поднялся на борт трансатлантического лайнера; сильнее, чем в 45-м, когда, посетив Вену, решил, будто «знакомая девчонка» погибла, как и вся семья его дальних родственников, как еще миллионы чьих-то родственников, близких и дальних.

Да, сильнее сжалось, и в этом стеснении была благодарность к Леа за то, что выжила;