Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

протестантах. О Ницше и прочих забудь. Мне до родов – всего два месяца, меня нельзя напрягать. Рассказывай мне о людях: маме, бабушке, дяде Мамеде, названных сестрах. О детстве рассказывай…

Что ж, он не умолкал, заговаривая ее боль и страх.

Развлекал, боясь, как бы она опять не спросила, что же все-таки вынудило его стерилизоваться – и ему бы опять пришлось ответить: «Не хочу размножаться в стаде современного человечества», что обычно вызывало у нее приступ гнева, и уловка удавалась.

Но сейчас, после сказанного им в женевском аэропорту, не удалась бы.

И вот он тянул время, повествуя со смешными подробностями о том, как: дядя Мамед, услышав однажды за ужином его разглагольствования по поводу связи философии Ницше с процессами тектонических сдвигов земной коры, сказал матери восхищенно: «Слушай, я ничего не понял, но ты родила гения!» – а мать уточнила со счастливой улыбкой: «Нет, Мамиш, он был обычным, а гением стал после того, как ты у нас появился»; и о том, как бабушка Леа опрометчиво заявила, что сойдет в гроб не раньше, чем Стас начнет свободно общаться на трех языках, и он получил счастливую возможность, как бы продлевая ее дни, манкировать не нравящимся ему немецким; а еще про то, что пышные восточные красавицы Гюльнара, Тамилла и Нигяр, дочери дяди Мамеда, узнав, что их названный брат столько лет добивается расположения какой-то воронежской девчонки, без конца выскакивающей замуж за кого-нибудь другого, стали жалостливо и насмешливо называть его Меджнунчиком[52].

И даже рассказал, потеряв осторожность, как Тамилла, поя его вкусным чаем под божественную пахлаву, наставляла: «Меджнунчик, для того чтобы эта твоя Влада тебя полюбила, умных разговоров, клянусь, недостаточно. Ты вот как на нее смотришь? Ты, наверное, на нее смотришь так, как одна амеба обыкновенная, правда, очень умная, смотрит на другую амебу обыкновенную, не такую умную. Конечно, она от этого за другого замуж выходит! На мне вот сегодня кофточка с декольте, так ты ни разу за вырез не попробовал заглянуть. Ну и что с того, что как брат мне, заглянул бы и покраснел. И я бы покраснела, но мне было бы приятно. А то, что даже не пытаешься заглянуть, мне неприятно, и любой женщине было бы неприятно».

И он заглянул – и так ему увиденное понравилось, что покраснел не просто, а густо, запунцовел даже, даже зарделся. И схватил ее на руки, и понес в спальню. А она причитала: «Дурак, неправильно ты все понял…», но потом устроила ему феерию, иногда, впрочем, шепча с сытой и нежной улыбкой полного счастливого удовлетворения: «Ты дурак, Меджнунчик, совсем все неправильно понял».

Однако, встав с постели, они как по команде сделали вид, будто ничего, совсем ничего, не произошло – и в дальнейшем Стас пожимал руку всегда весьма занятого и постоянно очень преуспевающего мужа Тамиллы без малейших угрызений совести.

Больше того, с превеликой благодарностью пожимал, потому что, наученный его женой и потому прозревший, через несколько дней после произошедшего поехал в Воронеж ради двух сумасшедших авантюр.

И первая из них заключалась вот в чем: дождался, пока начинающий рекламщик (муж Влады, тот, что «Номер два»), выскочил утром из дома; в ответ на естественный вопрос Влады «Кто там?» чуть было не высадил дверь, а в ответ на второй, не менее естественный: «Тебе кто разрешил без спросу являться?» – сгреб в охапку и понес в спальню (она же столовая, она же гостиная и кабинет на два компьютера).

Понес в еще не застеленную и не остывшую супружескую постель.

Это была легко удавшаяся авантюра. О второй, труднее удавшейся, чуть позже.

Когда он нес ее, стиснув так, что не шевельнуться, она оказалась не в заурядной съемной квартире в спальном районе Воронежа, а на Камчатке, на куче лапника, в окружении сосен и елей, растущих с почти равномерной густотой, и берез, попадавшихся редко, однако столь живучих, что даже в конце января умудрились сохранить под тончайшей наледью часть листвы, – желтой, но с пятнами упрямой зелени.

А еще в Гродно она оказалась, в той ночи, когда дышала в одном ритме со Стасом… а также, что несколько странно звучит, в одном ритме с Сашкой, Пашкой, Мишкой и Яшкой… И, что совсем уже невозможно понять, в одном ритме с Беловежской Пущей, вплотную подступившей к заброшенной мельнице.

Все, что Стас рассказывал тогда в самолете, Влада выслушала с неослабевающим вниманием, – она умела так слушать, когда речь шла о том, на что можно было, следуя методе советских критиков, навесить ярлык «Из гущи жизни».

Но неизменно переполняясь яростным отрицанием, если Стас впадал в то, что расценивалось ею как «бесплодное умствование».

Нет, она не завидовала счастливому детству своего вахлака, своего Рукотворного, – детству, в котором бабушка заставляла его говорить, перескакивая с русских фраз на английские, французские или немецкие.

Она не завидовала тому, что его мать и «заграничная» бабушка составили для него программу чтения, согласно которой «Войну и мир» он обязан был прочесть в тринадцать лет («В тринадцать лет, – говорила бабушка, – еврейским мальчикам справляют бар-мицву[53], а какое совершеннолетие без Толстого?»); и тому, что каждое воскресенье он обязан был посещать Большой или концерты в консерватории, а в Третьяковку и Пушкинский ходил субботними вечерами как на работу, подробно отчитываясь перед сном, какого художника или какой период изучал в этот раз.

Но ее бесило, что этот огромный отпущенный ему Богом капитал используется «как-то не так», тратится на «бесплодные умствования» (хотя, какими бывают «плодоносные умствования», она не знала).

Ее бесило, что они всегда втроем: едят с Ницше, гуляют с Ницше, едва ли не любовью занимаются при деятельном участии Ницше.

Ее бесило, что, валяясь на диване и уставившись в ноутбук, он зарабатывает гигантские деньги недоступным ее разумению способом: вкладывает капитал в акции второго, третьего, пятого, десятого эшелонов, – послушай, Господи, останови Ты всю эту спекулятивную движуху! Сделай, Господи, чтобы так случилось, раз уж зачем-то попустительствовал тому, чтобы бомбы останавливали движение эшелонов с ранеными, женщинами и детьми!.. Вкладывает, лениво выжидает, а потом продает в тот единственный момент, когда можно сорвать капиталы-штрих, где каждый штрих означает едва ли не удвоение.

И при этом сноб, засранец, вахлак, не радуется, а цедит презрительно: «Быдлячьи забавы, даже совестно участвовать, ей-богу! Почитаю, чтобы очиститься, Кьеркегора (а это четвертый, который всегда с ними; пятый – Витгенштейн, шестой – Хайдеггер, седьмой – Сартр, чтоб им всем!), поищу перекличку с Фридрихом (Фридрих он для него, видите ли, чувствует себя равным Ницше, хотя сам-то ни строчки не написал!). А еще лучше… Еще лучше: идите ко мне, я ненавижу вас сейчас особенно остро…»

И ведь шла!

Не как к