Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

дела нет, так же как не стоит писать и об истинной боли – о тех башковитых, которые сбежали, чтобы заниматься любимым, но не нужным деградирующей России занятием: думать и исследовать.

Стас же отложил свой отъезд «до послезавтра», дабы успеть заработать (ухватить) на родине стартовый капитал.

В самом центре Воронежа раскинулись цеха предприятия, известного дамам бывшей Страны Советов выпускаемыми им фенами и миксерами. Гораздо менее были на слуху производимые им турбогенераторные установки, системы электроснабжения и электрические машины малой мощности для ракетно-космической отрасли. Победивший капитализм сделал всю эту «продуктовую линейку» ненужной, приватизация предприятия прошла победно-ударными темпами и привела, как это часто случалось, к распылению акций среди пяти с лишним тысяч человек, ни черта в произошедшем не понявших. В результате чего управление, фактически бесконтрольное, сосредоточилось в руках генерального директора, а тот растащил имущество и немногочисленные заказы по учрежденным им же фирмушечкам, которые налоги не платили вообще, а зарплату сотрудникам платили редко и в конвертах. Причем, что совсем уже недоступно разуму, самого хозяина обогащали далеко не так щедро, как могли бы.

Но центр большого города! Сколько земли! – больше даже, нежели уродства и абсурда в описываемой ситуации…

Стас нашел в Москве согласившихся заплатить за почти стопроцентный пакет акций концерна сумму по тем временам гигантскую – пять миллионов долларов; собрал все свои деньги, одолжил недостающую часть у названных сестер (в ближайший месяц их мужья вспоминали Стаса без признаков симпатии) и с образовавшимися двумя миллионами зелени кинулся организовывать скупку. А заодно, – так уж волшебно сложилось, – наконец соединиться с Владой…

– Ну и как мы теперь, раз уж сподобился мужиком стать? – спросила Влада, когда после восторгов первой близости они лежали, чуть не плача от счастья…

У него, по крайней мере, слезы на глазах были, да и у нее, скорее всего, тоже, хотя тон, которым она задала вопрос, резал ухо нарочитым амикошонством.

– Вы за этого своего замуж официально вышли?

– Нет, и не собиралась.

– Вот и хорошо, выйдете за меня.

– Ты так и будешь со мной на «вы»?

– Пока да. А поженимся, станем едины полностью, нераздельно и навсегда, то, разумеется, нет. Не обращаюсь же я к себе, когда бреюсь: «Будьте любезны, Станислав, щечку вашу нежную язычком подоприте».

– Понятно, значит, все же скоро поженимся… А сию секунду что?

– На вас еще посмотрю… поцелую… поцелую… поцелую… потом соберете вещи – и поедем в какую-нибудь гостиницу. Слушайте, а где ваш-наш Яшка, я должен ему от своего-нашего Мишки привет передать.

– Умер, – и вот тут в голосе ее точно послышались слезы. – Бабушке его отдала, вынуждена была… «Номер два», от которого ты меня уводишь, собак боится, а я сволочью оказалась, отдала старичка своего…

Заплакала, и Стас вспомнил, как скулил злая громадина Яшка, когда Влада стояла с ним у калитки дома в переулке Бетховена и смотрела вслед отъезжающей, вконец уже раздолбанной «ауди», из которой скулежу вторил не меньших размеров злюка Мишка… Почему же, Господи, почему, спросил себя Стас, не было тогда внутри него той безрассудной решимости, которая сейчас швырнула его сюда, в тот же Воронеж, но уже не в самый глухой переулок города, а в постель, примятую «Номером два»?

«Неужели это Тамилла так чудодейственно вселила в меня уверенность – тогда, “сестричка”, будь благословенна, но все-таки объясни когда-нибудь, почему мне тревожно даже сейчас, когда безмерно счастлив?»

Что ж, объяснила, поколдовав месяца через полтора над натальной картой «его Лейли».

И он, при всей критичности ума, почему-то поверил ей безоговорочно, но тревога, когда поверил, исчезла – подобно, наверное, тому, как исчезла у Влады, на Камчатке, когда вдруг поняла, что случайно встреченного дурацкого вахлака бросить не сможет.

– Яшка, хотя бабуля в нем души не чаяла, без меня тосковал – каждый раз, как я их навещала и уходила, сутки не ел, не пил… А год назад взял – и просто умер.

– Почему вы мне об этом не написали?

– Боялась, возмутишься, приедешь и меня прибьешь. Даже сегодня тебя увидела, перепугалась.

– Но не очень сильно, да? Даже не закричали, когда на руки схватил.

– Разве не закричала? А мне казалось, завопила во все горло: «Наконец-то!..» А зачем в гостиницу? Почему не сразу к тебе, в Москву?

– У нас с вами здесь дело…

– Слушай, я же на работу опоздала, сейчас шеф начнет звонить, яриться… Какое еще дело?

– Стать по-настоящему богатыми.

– Ой, давай! А как?

– Скупим акции концерна «Мощность».

– Я не умею. А ты умеешь?

– Тоже нет. Значит, все получится. Дуракам и новичкам везет. А мы – и те и другие.

Еще из Москвы Стас связался с боевитыми ребятами – брокерами воронежской биржи, тоскующими оттого, что российский рынок акций сильно к тому времени зашатался, а также с тремя трудолюбивыми нотариусами, готовыми денно и нощно заверять договоры купли-продажи акций концерна «Мощность». Копию реестра акционеров за не очень большую сумму раздобыл, юридическую схему продумал, а для всенародного оповещения о скупке умудрился нанять рекламную компанию, принадлежащую «Номеру два», который было заявился в гостиницу с претензиями по поводу неожиданной своей отставки. Влада, отказавшаяся оставить самцов тет-а-тет, соблюла приличия, поблагодарив «бывшего» за (в общем-то) сносное двухлетнее совместное проживание, но лишь только приступила к извинениям по поводу поспешного своего бегства, Стас ее прервал.

– Послушай, брат, – сказал он внушительно, – как учит нас античная философия, за проявленную человеком мелочность боги карают безжалостно. А мучающее тебя сейчас уязвленное самолюбие – это мелочность, брат! То, что Влада навсегда со мной, а я с нею, это фатум и воля богов, для которых ты – помеха. Не усугубляй, уйди с рельсов, экспресс, который называется «Влада плюс Стас», не остановишь. И вот что мне еще важно знать: ты в существование бессмертной души веришь?

– Ну-у-у, – промямлил «Номер два».

– Молодец, я рад, что рекламный бизнес Воронежа в надежных и чистых руках просветленных людей! Теперь продолжу, по необходимости, тезисно: ты мог бы еще некоторое время владеть телом этой женщины, но ее бессмертной душой – никогда. Уточню и усилю суждение: согласно учению Платона можно было бы считать, что наши с нею души – это две половинки одной, однако в данном конкретном случае великий грек до истины не дотянул. А она, истина, в том, что у нас с Владой – одна душа. Не разделенная на половинки, а одна на двоих и, покуда мы были врозь, она металась между нами, неприкаянная и мучающаяся, как ребенок, которого заставляют решить, кого из разводящихся родителей он любит больше. Скажи, брат, можно ли длить эту неестественную ситуацию? И еще скажи: так уж нужна тебе сохнущая от этих безысходных страданий жена?

Получивший отставку попытался