Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

задумав перед смертью поквитаться с ними как-нибудь, пусть даже посмертно и совсем нелепо, например плюнув на фасад особняка, в котором они ворковали, плодились и умирали, – он совсем недалеко отсюда. Но не смог плюнуть, Леа, хотя час или даже больше стоял перед особняком совсем один, даже странно, что так долго никого поблизости не было. Потом сидел в кафе и думал: зачем сорвался сюда, в Веве, если не смог плюнуть? Потом часа через два появился твой внук, потом ты – и я понял наконец: да бог с ними, с Уной и кривлякой Чарли, верно ведь? Что я в самом-то деле к ним привязался? – они просто нашли общую пещеру, заплыли и объедались в ней бананами – весело им, наверное, было так дружно причавкивать и причмокивать.

Каждый ведь ищет свою пещеру, чтобы жрать в ней свои бананы, верно? Вот и я выплыв из той, где было досыта секса, тут же вплыл в другую, с бананами в виде белейших листов бумаги.

О, как же я ими объедался! Знали бы вы, как трудилась пишущая машинка, сколько страниц было заполнено буквами, словами, фразами, сочащимися, казалось бы, какой-то высшей правдой, но только вот беда! – после «Хэпворта» они стали казаться мне фальшивыми.

Новелла пятая. Натальная карта

[50]

В своем повествовании мы следуем за Стасом, который, молча изливая душу, хронологическую последовательность, разумеется, нарушал – ведь подобные излияния редко бывают связными.

Он подробно рассказал о том, как, наладив бесполезную работу старой мельницы, повез Владу из Гродно обратно в Воронеж, рассуждая за рулем о вечно неустроенных дорогах России, о Ницше, к тому времени уже смертельно ей надоевшем, о разворовывании страны, которое либо прекратится насильственно (не дай бог!), либо затихнет само собою через многие десятилетия пресыщения и вырождения, и еще о многом другом, в основном невеселом. Впрочем, рассуждая, не унывал, хотя давно затертое цитированием: «Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые!..» не вспоминал, – понимал, что поколениям, сменявшим одно другое на просторах шестой части суши, так и не удалось посетить сей мир в не отштампованные Роком минуты, однако блаженство от этого они испытывали редко. Влада отмалчивалась, зато вцепившиеся всеми своими лапами в тюки с ее скарбом Мишка и Яшка то рычали, то скулили – в зависимости от того, как мотало по ухабам и ямам несчастную старушку «ауди»…

Рассказал еще о том, что Влада еще дважды пыталась выйти замуж, – но уже холоднее, с «испытательным сроком» в виде только-только входящего тогда в моду временного совместного проживания.

О том еще, что в нечастых воспоминаниях имена этих временных своих спутников она не называла – обходилась условными: «Номер раз» и «Номер два». Любопытно, что с «Номером раз» прожила год, а с «Номером два» в точности два, но не потому, по ее словам, что он был вдвое лучше – просто научилась сдерживаться и не рычать: «А пошел бы ты…» при первом же желании это сделать.

И о том рассказал, что ему, Стасу, когда они наконец соединились, она такое говорила часто и легко, а до соединения писала ему такое часто и легко. Сначала на бумаге, потом по электронной почте, зачаточно появившейся в России уже в середине 93-го. Писала так, хотя чувствовали оба: по любому из упоминаемых ею адресов он пойдет, если придется, не один, она все равно поплетется следом. Когда же, после того как соединились, говорила: «Рукотворный, ты невозможен, мы расстаемся», то знали, опять же оба: не выдержит, позвонит через два-три дня, прошепчет: «Это я-я-я…», и они опять начнут с якобы чистого листа, быстро, впрочем, покрывающегося все теми же помарками, каракулями и кляксами.

Вот только вскрики ее во время близости, возобновлявшейся после дурацких этих перерывов, поначалу будут звучать будто бы за поворотом, издалека, напоследок.

В минувшие с той осени годы вместилось многое, но в Веве, в молчаливом рассказе своем, Стас перескочил вдруг далеко вперед, в предновогодние дни 2000 года.

Тот час в женевском аэропорту, когда до посадки на московский рейс оставалось совсем ничего, но самолет из Лос-Анджелеса, которым летел Стас, задерживался, был для Влады наполнен одним и тем же кошмарным видением: бабуля валится на проезжую часть, покрытую разбитым асфальтом, в ямках которого мутно поблескивает пыльный лед, а пока еще уцелевшие места черны, бесснежны, но уже в трещинах – лед заблестит в них не сегодня, так завтра.

Бабуля валится – и бьется в судорогах почти что уже под колесами «Ленд Крузера», черного и неудержимого.

«Почему эпилепсия?! – кричала Влада, зачем-то придерживая живот, вовсе не тяжелый; с ее безотказными, тренированными, пластичными мышцами он и с тройней не был бы тяжелым, а уж с одним-то… – Разве у бабушки была эпилепсия?!»

«Всю жизнь, – отвечал голос двоюродной бабушкиной племянницы. – Ты что, не знала?» – и явственно слышалось непроизнесенное: «Ага, бросила ее, сбежала!» Потом с той же интонацией: «Поэтому она и в экспедициях никогда не бывала, боялась приступов». А потом опять и опять: «“Ленд Крузер”! Черный!» – и в этом упорном повторении слышалась явная радость по поводу того, что кичливо раздувшиеся шины «мишлен» в долю секунды волшебно приблизили продажу загодя отписанной ей, – кстати, по настоянию Влады, – квартиры.

Лос-анджелесский наконец сел. Они даже не очень-то и спешили к выходу, и Стас успел сказать:

– Ни о чем не беспокойтесь, я буду дочь любить. Как свою. Лучше, чем свою.

– Любить? Ты?

– Да, я. Буду любить, как положено настоящему отцу: больше, чем математику, философию, литературу, астрологию и стратегии инвестирования, вместе взятые.

А потом, когда уже летели:

– Шестнадцать лет назад вот так же, почти сутки, провел в летаках[51]: сначала Якутск – Москва, потом Москва – Якутск. С мамой рядом сидел дядя Мамед, утешал ее, а мне было горько, оттого что никто не утешает меня, хотя мое горе даже сильнее маминого. Знаете, мать меня, конечно же, любила, но не самозабвенно, не как бабушка Леа. Будто бы строго-настрого разделила свои эмоции и чувства: кержацкая требовательность досталась мне, еврейская страстность – дяде Мамеду.

– Ты ее ревновал?

– Ничуть. Довольно рано понял, что моего ничтожного отца и его омерзительную родню она ненавидит со староверческой непреклонностью и еврейским упорством, а потому ко мне всегда будет относиться с некой опаской: не в них ли я удался. Даже когда учителя заливались в похвалах моим способностям, она говорила: «Ленив. Трудится мало». И была, кстати, права. Ленив.

– Зачем на себя наговаривать, Рукотворный? Ты же трудоголик!

– Только когда интересно. А для староверов это кощунственно, у них работать, как и молиться, положено всегда и истово. Они же, по сути своей, протестанты, поэтому…

– Рукотворный, забудь о староверах и