Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

его взял с собою дядя Мамед, инспектировавший бурение на Кольском полуострове самой глубокой в мире скважины. Тогда в автобусе, тяжело взбиравшемся на высокую сопку, девчоночка лет трех долго пыталась заснуть вопреки тому, что вездесущие лучи пробивали ее крепко зажмуренные веки, а потом захныкала: «Бабушка, выключи солнышко!»

И такая была в этой просьбе вера во всемогущество сидевшей рядом с нею пожилой женщины, что Стасу показалось, будто свет вокруг и вправду стал покойным и уютным.

Вот и сейчас внезапно появившаяся бабушка Леа словно пригасила сияние слишком яркого для Веве солнца.

Джей Ди. Леа, как хорошо, оказывается, я тебя помню! Кажется, Киплинг сказал, что мужчина перед смертью вспоминает только трех женщин: первую, последнюю и единственную. Но моя нынешняя, уже четвертая, жена, молоденькая добросовестная сиделка, вспомнится вряд ли, она просто замкнула список… Поэтому последняя у меня как будто есть, но вроде бы и нет, а ты – не только первая, но и единственная.

И она, что совсем уж удивительно, ответила.

На том языке, на котором говорят только молча; на том единственном, на котором изреченная мысль не лжива, а высказанное чувство не фальшиво.

Леа. Буду откровенна, слишком уж долго мне пришлось таить все то, что было связано с двумя моими любимыми мужчинами: я ревнива, а потому мне гораздо приятнее видеть тебя одного, нежели в присутствии очередной пышечки-жены. Она же наверняка пышечка, разве нет? Ведь даже в ту ночь, когда тебе было так хорошо со мною, и я это чувствовала, ты был бы рад обнаружить во мне большую телесность, по крайней мере в определенных местах. Это я тоже чувствовала.

Джей Ди. Леа, какое счастье, мне понятно все, что ты говоришь, не то что тогда, в Вене. Ведь немецкий я знал скверно… Правда, любуясь тобой, готовой вот-вот выпорхнуть из кресла и улететь, оставив мне на память фотографию своего жениха, весьма противного, кстати, типа, угодливо кивал после каждой бесконечной твоей фразы, понятой мною едва ли наполовину. Не знаю только, впопад ли кивал… А завершая работу над последней своей вещью «Хэпворт, 16, 1924», много раз пытался сделать стиль письма Симора Гласса чуть проще, – в конце концов, родился он в 1917-м, а мальчишка семи лет не может быть настолько умным… Даже если его прообраз – математик-вундеркинд Уильям Гамильтон. Ты ведь слышал о таком, Рукотворный?

Стас. Слышал, конечно: кватернионы, замкнутый гамильтонов цикл, гамильтониан системы. Но черт, однако же, с ним, с Гамильтоном, так же как с Симором и с остальными твоими персонажами, – я не понимаю, что вообще происходит! Два человека, безусловно живых, молча разговаривают друг с другом, потом появляешься ты, бабушка, давно умершая, – и несется какой-то бред… то о Киплинге, то о Гамильтоне, то о четвертой жене… На каком, в конце концов, языке несется – русском, немецком, английском?! На каком?! И что, черт возьми, это все означает?!

Леа. Это означает, что Подлинная Вечная Жизнь есть одновременно и способ существования белковых тел[42], и способ их не-существования. Однако, Джерри, ты можешь продолжать разглагольствовать о Симоре Глассе, которому, кстати, сильно завидовал. Ведь он, персонаж, решился пустить себе пулю в лоб в минуту наивысшего счастья, а ты, автор, нет.

Джей Ди. Да не о чем особо разглагольствовать, Леа, ничего у меня с упрощением речи и письма семилетнего мальчишки не получилось. Мучился, пока вдруг не сообразил: не может получиться, потому что это ты говоришь и пишешь. Не я, не он, а ты, о ком вроде бы и не вспоминал с той поры, как написал «Знакомую девчонку». Бога ради, объясни, как у тебя получилось словно бы вернуться ко мне в 1964 году и не отпускать все то время, что я работал над «Хэпвортом»?

Она долго молчала, она даже почти исчезла.

Во всяком случае, солнце, освободившееся наконец от сбежавшей с гор праздношатающейся тучки, стало светить ярче, – во всяком случае, Стас и Сэлинджер едва не закричали хором: «Не уходи!» – то-то официант Морис был бы напуган!

Но нет, не пришлось кричать, она вновь стала видимее и вновь стало происходить то, что в менее фантастической ситуации соответствовало бы глаголу «заговорила».

Леа. Шестьдесят четвертый печальный отличался от шестьдесят третьего печального только тем, что мне исполнилось сорок три, а не сорок два. К тому же закончился климакс, да и зачем ему было тянуться дольше? – ведь после дедушки Стасика никого у меня не было и не могло быть.

Может быть, не помню точно, в шестьдесят четвертом я особенно страстно проклинала тебя, Джерри. За то, что, провожая меня на рассвете до двери своей комнаты, – правда, дальше провожать было некуда, не на второй же этаж, в мою спальню, – ты так и не сказал: «Поехали со мной в Америку!»

А комвзвода Кешу особенно искренне благословляла – он любил меня жертвенно, как ты любить не мог. Впрочем, я, скорее всего, тоже не могла любить так же самозабвенно, как он. Теперь-то что уж скрывать: пришла к тебе в последнюю ночь перед твоим отъездом, надеясь, что ты просто не сможешь не сказать: «Поехали со мною в Америку!» Непременно скажешь – и этим спасешь. Может быть, даже не только меня, но и семью. И не такой уж безумной была та надежда – ведь твои рент-ге-но-ско-пи-рую-щие глаза что-то тебе необходимое во мне искали и что-то ведь находили… Но знаешь, когда неожиданно для себя самой начала снимать платье, никакого расчета уже не было, только сумасшедшее желание. Я тебя, Джерри, по-настоящему никогда не осуждала. Просто проклинала и любила. Почему-то одновременно.

Стас. И зря не осуждала! Тебе он в 38-м «Поехали со мной!» не сказал, зато Сильвию Вельтер, немку только наполовину, но нацистку всецелую, которую в 45-м подцепил в Нюрнберге, в Штаты вывез! Наверное, Джей Ди, занятно было трахать юдофобку, каждый раз ожидая, что она во время оргазма завопит: «Хайль Гитлер!»?

Джей Ди. Леа, я так боялся этой встречи с тобой, – здесь ли, там ли… Боялся той секунды, когда ты спросишь про Сильвию… Прости…

И все же Морису суждено было в тот день сильно удивиться и даже испугаться: очень-очень пожилой господин буквально пал на колени рядом со своим креслом и не сводил умоляющего взгляда с крайнего столика. Потом поднялся без посторонней помощи – с резвостью, свидетельствующей о подвижности суставов, редкостной даже для нашей эпохи, когда очень-очень пожилые господа и дамы порхают по миру сему, вместо того чтобы (с Библией в руках) смиренно дожидаться перехода в мир иной.

Джей Ди. Леа, прости,