Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

устроенные мозги не приносят никакой пользы ни ему, ни людям; потому что времена, когда преуспевали всякие там высоколобые и яйцеголовые, уже прошли. Во всем мире прошли, а в России, где наличие в ком-то самостоятельного ума издавна признавалось чем-то опасным, заразным и требующим дезинфекции, так и не наступили.

И никогда не наступят.

Ведь во всем мире оборотистые посредственности берут верх, а тех, кто понимает, что этот верх есть низ, потом станет дном, а в итоге обернется преисподней, научились не только оттирать, но и клеймить презрительным: «Ботан! Задрот! Если ты такой умный, то почему бедный?»

Но нет, оказался ровесником.

И то, что случилось на Камчатке – случилось.

Наверное, поэтому все последующее трагическое – произошло. Хотя, кто может рассудить: трагическое или прекрасное? И ответить: а не одно ли это и то же?

Пристроили в ближних к Гродно деревнях отъевшихся и щеголяющих заблестевшей шерстью Сашку и Пашку.

Влада рыдала, прощаясь с ними, – слезы копились давно, а тут и повод их излить представился…

Бросили жребий: получилось, что с Владой останется злющий и ревновавший ее к собственной тени Яшка, а со Стасом, соответственно, Мишка – кобель, в общем, флегматичный, однако иногда задиравшийся со всем белым светом подобно разбуженному медведю-шатуну.

Проявив недюжинную оборотистось, Стас сменил потрепанную резину на почти новую; с ловкостью, Владу слегка изумившей, снял заднее сидение «ауди» – все баулы, чемоданы и узлы прекрасно разместились в багажнике и на освободившемся месте, а устроиться на мягких холмах назначено было Яшке и Мишке.

Наступила пора пуститься в неблизкую дорогу – и тут вахлак Владу совсем удивил.

Попросил еще день и методично, не злясь и не уставая, отладил и зафиксировал положение лопастей мельничного колеса – наилучшее из всех возможных.

Так же методично, щедро смазывая солидолом, прошелся по всем узлам передаточных механизмов, затем убрал камни, мешающие воде попадать в желоб – и та, обрадовавшись, принялась лупить по колесу. Шум падающей воды пробудил окрестные деревья – они зашумели в ответ, словно бы спрашивая, а вернутся ли поскрипывания вращающихся механизмов?

Стас поколдовал с рычагами, и колесо завращалось с тем неиссякаемым трудолюбием, что было ему свойственно в послеуборочные недели, когда днем и ночью тянулись подводы, тяжело груженные зерном нового урожая – иногда богатого, иногда победнее…

Влада и Стас были надолго заворожены этим вечным: падает вода, вращается колесо, проходит жизнь…

– Какой наглядный символ постоянного возвращения, – задумчиво сказал Стас.

– Я Ницше не читала, – откликнулась с вызовом.

– И хорошо. Это смущающее чтение, оно не для подлых времен. Захочется происходящие гадости облагородить какой-нибудь красивостью: например, «воля к власти». Хотя все гораздо банальнее: руки дрожат от жадности, а задница потеет – от страха.

– Я прочту, – гнула Влада свое, – когда-нибудь обязательно прочту.

– Разве что когда-нибудь, если потянет к чему-то деликатесно пряному, безопасно безумному… Ладно, давайте завершать процесс.

Опять поколдовал, теперь с какими-то другими рычагами – и закрутились жернова.

Долго смотрели и на это вращение, и Владе вдруг стало очень страшно. Никакие грядущие времена, уверяла она себя, ее не завихрят, как бы турбулентны ни были, но вот стоящий сейчас рядом с нею знаток Ницше… Убегать от него надо! Со всех своих неутомимых ног!

А Стасу было слегка грустно, но, более того – интересно.

«Ницше, конечно, гений, – думал он, – но не понял, что истинно дионисийское рождается из неодолимого тяготения тоскующего в одиночестве разума к другим разумам, тоже одиноким и тоже тоскующим.

У него, у Фридриха, все бы было хорошо, если б Лу Саломе его все же полюбила, если б Наталья Герцен его все же полюбила, – а ведь он так жаждал этого подлинно дионисийского, подобного тому, как жаждут соприкосновения эти два жернова. Подобно тому, как они готовы во имя соприкосновения перемалывать без устали, неважно, что во что. Зерно в муку, или муку в пыль, или пустоту – в пустоту.

И так говорил не Заратустра. Так говорю я!»

– Пора. А жернова пусть крутятся. Неман замерзнет – отдохнут. Неман вскроется – закрутятся опять. Да здравствует вечное вращение-возвращение!

– Я поняла, что они мелют, – откликнулась Влада. – Они мелют чушь. Ты соорудил памятник самому себе, своей дурацкой манере все время молоть чушь.

– Господи! – засмеялся Стас. – Как же я вас ненавижу! И как же не могу без вас жить!

Уехали.

А мельница в строгом соответствии с предсказанием Стаса шумела еще четыре года: с апреля, когда Неман вскрывался, по декабрь, когда замерзал.

Шумела – и для деревьев, зверья и птиц окрестного пятачка Беловежской Пущи с этим привычным шумом воцарялась правильная суть вещей.

Но на пятый год затихла – то ли очередной ледоход разрушил что-то жизненно важное, то ли солидол высох, – но затихла – и все вокруг замерло, а потом постепенно вымерло.

Что, впрочем, многим показалось благим знаком, поскольку мерное вращение «ни для чего», это подобие вечного двигателя, созданного усилиями промелькнувшей странной парочки, – по всему судя, ведьмы и ведьмака, – считалось проявлением бесовщины, тем паче что зимой частенько прибегали к мельнице то Сашка, то Пашка, а то и оба вместе, и выли, тоскуя, о единственном вдоволь сытном месяце из всей своей собачьей жизни.

Потом прибегать перестали, и толки о буйствующей на мельнице нечистой силе постепенно сошли на нет, после чего один из гродненских новых белорусских рискнул открыть там мотель и кафе. Затарахтели двигатели, забубенно заорала музычка, разлился далеко вокруг густой дух бигоса, однако в этом ничего сатанинского уже не усматривалось. Более того, загуляли, – из уст в уста и по страницам местных польских и литовских газетенок, – леденящие душу и горячащие голову рассказы о битве светлых и темных сил на теперь уже декоративной мельнице, после чего к этому «Армагеддону местного значения» посетители и туристы заспешили вдвойне и втройне.

Ничего этого Влада и Стас не знали, но Джей Ди, медитируя у себя в Корнише, – уже в конце сентября, когда прокрадывающаяся в дом ночная прохлада слабеющим солнцем и живым теплом тел не изгоняется, – вдруг будто бы воочию «увидел» эту мельницу, так соскучившуюся по работе; эти лопасти, тоскующие по ударам воды; эти жернова, созданные ради тяжкого трения, а не благодушной лени… И окончательно уверился в том, что пора писать, без устали перемалывая зерна последнего своего замысла.

Эпизод четвертый

Мой ничем не подкрепленный выбор ни над кем меня не возвышал: ничем не снаряженный, ничем не оснащенный, я всего себя отдал творчеству, чтобы всего себя спасти.

Жан-Поль Сартр

Контуры фигуры Леа подрагивали, как линия четок, перебираемых старчески негибкими пальцами, а библейские черты ее лица были словно бы смягчены мерцанием невесть откуда взявшейся молочно-белой ночи.

Подобную ночь Стас видел как-то раз в Мурманске, куда