Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

но то, что я не взял тебя с собой в Штаты, было глупостью девятнадцатилетнего юнца. А для чудом не убитого, не покалеченного, а всего лишь отвалявшегося с депрессией в госпитале двадцатишестилетнего писателя намертво привязаться к потрясающе сексуальной нацистке – было почти естественно.

Стас. Даже так?! Писатели и поэты, стало быть, неподсудны? А как же мысль какого-то философа о том, что после Освенцима писать стихи – вообще варварство?[43]

Джей Ди. Да нет же, все наоборот! Концлагерь создавался не только как место, где газ «Циклон Б» убивает, а печи крематориев сжигают! Концлагерь создавался как дивное царство вседозволенности, – и бывшие наци, которых я допрашивал, так до конца и не могли поверить, что после такого вознесения возможно такое падение; что сержант с трудной фамилией, еврейским лицом и дурным немецким способен расплющить их, как утративших увертливость тараканов. А потому поэты просто обязаны писать стихи после Освенцима – стихи об улыбке Судьбы возносящей и хохоте Судьбы низвергающей. Неважно, черт побери, что при этом описывать: закаты или восходы, лес или пустыню, слезы любимой или влажность ее вагины, – главное, внушать, внушать и внушать: за ласковой улыбкой Фортуны непременно последует ее злой хохот!

…Я допрашивал Сильвию, а она смотрела мне в глаза как-то по-особому пристально. Вскоре выяснилось, что специальность к тому обязывала, очень мирная специальность, врача-офтальмолога[44].

Спросил: «Ведь вы – не белокурая валькирия Брюнхильда-Сигрдрива, а темноглазая брюнетка с четырьмя языками, которыми владеете совершенно свободно. И кучу замечательных книг на них прочитали. Неужели с таким багажом возможно поверить в бредни о расовом превосходстве арийцев? Вы, офтальмолог, действительно видите в моих еврейских глазах что-то, свидетельствующее о неполноценности?»

Так весело, будто отмечает в ресторане успешную защиту выпускной работы и вспоминает свою удачную мысль о влиянии апоморфина на кровообращение, она ответила: «Я верю в идеи Фридриха Ницше, сержант Сэлинджер. Я знаю, что ублюдок и ничтожество Гитлер приманивал этими идеями толпы еще больших, нежели он сам, ублюдков и ничтожеств, – ничего страшного, потом, когда бы они всех вас уничтожили, мы, истинные арии, гиперборейцы, проделали бы то же самое с ними. Уверена в этом. Но еще более уверена в том, что евреи неудержимо вырождаются и неустанно подталкивают к этому человечество. Именно это и вижу, сержант Сэлинджер, в ваших, не стану скрывать, притягательных глазах. Что ж, сегодня же мы станем любовниками, а вскоре мужем и женой. Вам будет сладко со мной, вам будет безумно сладко доводить до экстаза женщину, которая считает вас догнивающим отбросом».

Стас. Какое бурление страстей! Скажи еще, что твои совокупления с Сильвией как раз и были той поэзией, которая нужна после Освенцима!

Джей Ди. Да, наглец чертов, поначалу были! Тяга ко мне, еврею, напоминало ей о том, что любое зло наказуемо, а для меня тяга к ней, нацистке, было подтверждением того, что любое зло прощаемо.

Поначалу поэзией… но потом превратилось в скотство, потому что так и не стало любовью. Потому что наши слияния были схватками, боями, продолжением войны.

Нет, не стало поэзией, а закончилось прозой – лучшей моей вещью, рассказом «A Perfect Day for Bananafish».

Морис опять встрепенулся, когда очень-очень пожилой господин вдруг заговорил, причем заговорил очень странно: «I said I see you’re looking at my feet»[45].

И уже почти испугался, когда месье Стас, который каждый день в течение вот уже почти пяти лет просиживает за одним и тем же столиком с четверти второго до половины пятого и поглощает за это время девять чашечек очень крепкого кофе, это странное подхватил. Причем подхватил, сделав это «это» не только еще страннее, но и гораздо многословнее:

«I beg your pardon. I happened to be looking at the floor», – said the woman. And faced the doors of the car. «If you want to look at my feet, say so, – said the young man. – But don’t be a God-damned sneak about it»[46].

Все это сильно смахивало на обмен кодовыми фразами и стоило, быть может, все же позвонить в полицию – и остановило официанта лишь то, что сказанное посетителями показалось ему смутно знакомым, словно бы где-то слышанным или читанным.

А лицо очень-очень пожилого господина! – недаром же с первой минуты, как он зашел в кафе, возникло ощущение, будто заходил уже неоднократно…

Боже, ведь это Сэлинджер! Это фразы из его знаменитого рассказа!

Морис выскользнул в подсобку и набрал номер. Но не полиции.

– Николь, – зашептал он подружке со страстью, не исходившей от него уже давно. – У меня в кафе сенсация! Бросай свою гребаную редакцию, тащи сюда фотоаппарат, видеокамеру и все, какие найдешь, книжки Джей Ди Сэлинджера. И те, что прикупишь по пути у букинистов, тоже. Он здесь. Да, писатель, кто ж еще! Да, старик, да ископаемое, да, да, да! Еще бы мне его не узнать! Они с месье Стасом… ну с тем, который мне деньги на аренду кафе одолжил… Я ему, кстати, скоро верну еще часть долга… Нет, это не имеет никакого отношения к Сэлинджеру, что за дурацкая у тебя манера все время меня перебивать! Так вот, месье Стас и великий писатель, затворник и все такое прочее, уже два часа глазеют друг на друга – но молчат как заколдованные. Конечно, не выпущу… ни того ни другого не выпущу… Только хватит верещать, дуй сюда, срочно!

Джей Ди. Нашим военнослужащим, тем более сотрудникам контрразведки, в брак с немками вступать запрещалось, но я ухитрился выправить Сильвии фальшивый французский паспорт – вот уж воистину, влип в нее, как муха в патоку! А 10 мая 46-го года представил ее своему семейству…

Моя мать, Мери Джиллик, ирландка и католичка, влюбившись в стопроцентного еврея, прошла гиюр[47] и стала еврейкой Мириам. Но, несомненно имея в душе какого-то своего Бога, не очень-то заморачивалась, по какому чину, иудейскому или христианскому, Ему следует молиться. Однако стоило Сильвии после достаточно прохладных взаимных приветствий сказать: «Хорошо, что в вашей квартире не очень пахнет еврейством», как Мириам стала не просто ортодоксальной иудейкой, а иудейкой, со всей своей кельтской необузданностью влюбившейся в новоприобретенную ортодоксальность. Она и Сильвия намертво сцеплялись по любому поводу! Даже более, чем намертво, потому что и смерть одной из них, случись она внезапно, не остановила бы вторую: оставшаяся в живых, поощряемая неучастием павшей, сама бы придумала за нее всё более оскорбительные для себя ответные реплики.

В конце концов Сильвия сбежала в Европу, а уже оттуда потребовала от