Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Ожидала, что он спросит: «А потом?» Готова была ответить: «Как в первый раз распалишься, тут же почувствую и помчусь к тебе автостопом. А если будешь за морем, наймусь официанткой на какой-нибудь лайнер».

После такого многообещающего ответа планировалось, в подражание проникающим в те времена на экраны постельным сценам, сменить слова на стоны, однако он сказал:

– Не распалюсь, меня там Эдуард, руководитель труппы, вместо тебя мучить будет. Тут-то я тобой отговаривался, мол, баба мне попалась маньячка и жутко ревнивая, чуть что – в драку кидается, а потом насилует.

– Олег! – ахнула дура наивная. – Ты что же, и с ним, и со мной?!

– Конечно. Называется бисексуал. Это у нас, балетных, часто бывает. А теперь и не только у балетных.

– И ты едешь?! Так надолго?! Не пущу!

– Владислава, ты вообще о чем? Мне, единственному в труппе, такие деньги в валюте будут платить за то, что я Барышников? Нуриев? Годунов? Ведь на крутой тачке вернусь, мы нехилую квартиру в Липецке купим и обставим!

– Это безобразие и дальше может быть?

– Владислава, ты же знаешь, я так выматываюсь, что мне секс вообще по барабану, разок в неделю – и ладушки, а если еще реже – то еще лучше. Это я тебе так часто поддаюсь, обижать не хочу. Но если ради больших денег или карьеры – да кто ж в наше время будет против? Ты, что ли, с лесбиянкой ради такого гонорара поваляться откажешься? А если откажешься – дурой будешь! Это ж не проституция, а как муж я тебе даже не изменяю. Владислава, не смей реветь!

Она не ревела.

Но внутренне оцепенела, хотя движения, при этом, как ни странно, стали еще быстрее.

Два вопроса мучили ее, и первый задавал почему-то университетский преподаватель философии, который обожал дергать и провоцировать аудиторию, выделяя при этом Владу, – как будто читал, садюга, на ее выражающем готовность к немедленному действию лице, что претят ей абстрактные философские проблемы – как онтологические, так и гносеологические. И оптом претят, и в розницу. Но все стоял и стоял перед ее глазами противный препод, все задавал и задавал идиотский вопрос: «А в чем твой красавец писаный не прав? Ведь не с другой женщиной тебе изменяет, а деньги для семьи зарабатывает. Неподобающим для мужика способом? А выставляться (в якобы танце) на сцене так, чтобы его бугрящийся аппарат сводил с ума зрительниц и часть зрителей – это способ подобающий?»

Второй вопрос, однако, был не абстрактный, житейский: «Только-только баулы с зимними шмотками, подушками и одеялами сюда перевезла, так теперь обратно все тащить?»

Оцепенелость ни на секунду не отпускала. Ни в последнюю, увы, бесконтактную ночь с Олегом, ни в последующий почти месяц, вплоть до третьего сентября.

А четвертого появился Стас.

Гродно показался ему не то что чище, а как-то аккуратнее Москвы. И гораздо уютнее.

На схватку, на борьбу за Владу настроен он не был (да и вообще конкурировать и состязаться не был способен, в принципе, органически), но почему-то не сомневался, что неизбежно и вполне мирно она все равно будет с ним. А потому по дороге с интересом разглядывал поля и леса, речки и речушки, дома и домики, улицы и улочки, а слегка уже багряной красотою Беловежской Пущи был сражен раз и навсегда.

Кстати, позже, уже на пути в Воронеж, Влада его спросила:

– Ты вот ко мне ехал, не боялся, что муж до смерти изобьет?

– Нет, – ответил честно, – мой рост сто девяносто девять, вес – сто сорок два. На меня только Мохаммед Али, который Кассиус Клей, с кулаками рискнул бы наброситься, все остальные ногами бы захотели излупить. А ваш бисексуал ноги должен беречь, так что все обошлось бы угрозами и матом-перематом.

«Ну не засранец? – подумала Влада. – Другой бы распинался, что за меня на смерть готов пойти, а этот рассуждает».

Он действительно много и с удовольствием рассуждал, особенно после того, как она, выругав его за теоретически совершенно неуместное (однако в реальности спасительное) появление, открыла страшную тайну своего внезапного одиночества. Слегка при этом приврав: то есть Олег, по ее версии, уехал на полгода не для того, чтобы любыми путями заработать как можно больше, а от нее уехал – с руководителем труппы по имени (омерзительному) Эдуард.

И сама поверила в это, особенно в омерзительность имени.

Стас же даже и не сделал попытки засомневаться, его гораздо больше привлекала возможность говорить, говорить и говорить…

Нет, не о превратностях любви, а том, какое новое понимание Ницше навеяла ему мельница.

– Ее бездействие есть парадоксальный синтез дионисийского бурления и аполлонической омертвелости. Хотите спросить почему?

Менее всего ей хотелось спросить почему. Его, этого необъятного вахлака, вольно раскинувшегося на куче старых мешков и едва на ней уместившегося, более всего хотелось спросить, как он относится к тому, что им предстоит спать на разложенном на полу старом диване без ножек, и понимает ли он, что улегшись с женщиной, недавно отказавшейся от все еще, наверно, любимого мужа, приставать к ней – нельзя. То есть можно, но бесполезно.

Однако послушно повторила:

– Почему?

– Потому, моя дорогая…

«Моя дорогая», видите ли… как если бы отличник дал понять троечнице, что растолковывать ей, дуре, всякие разные очевидности – это для него не столько обуза, сколько удовольствие.

– Понятно?

– Понятно, что спать пора. Мне завтра, между прочим, на работу. Это лежбище, – показала на диван, – тебя устроит?

– Еще как! Королевская кровать!

И замолчал, хотя готов был рассуждать всю ночь, лишь бы Влада не почувствовала, как он опьянен тем, что она опять рядом; тем, что муж ее отбыл «к берегам италийским» – на время, а с глаз долой – навсегда.

…По-медвежьи тяжелой лапой прижал ее к себе, после чего и пошевелиться кому-то из них по своей только воле стало невозможно. Это разительно отличалось от летучих, пританцовывающих прикосновений Олега, будто бы содержащих в себе намек на то, что он мнит себя ничем клятвенным не связанным, а потому она, без ущерба для перфоманса, вполне может быть заменена на другую партнершу.

Или на партнера.

Что, собственно говоря, и произошло…

А вот вахлак, не говоря ни слова, ликвидировал для нее и для себя все признаки самости, и Влада никак не могла для себя определить, кем себя чувствует: легкомысленной ли сукой, которая изнывает по Олегу, но прижата к Стасу и противоречия в том не усматривает, или рассудительной самкой, у которой не получилось свить гнездо с одним самцом, так она, немного пострадав для приличия, принялась вить с другим, без труда научившись дышать с ним будто бы общими легкими – глубоко и