Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

и по воспитанию, я, с чувством глубокого к вам отвращения, предлагаю тем не менее компромисс: из выделенного мне теми самыми людьми бюджета осталось пятьсот тысяч долларов. Вы за свой почти уже игрушечный пакет, который можно за два месяца размыть дополнительной эмиссией, получите триста, а господин Столяров, у которого рушится хрустальная мечта щеголять в смокинге и быть на «ты» со всеми заезжими звездами шоу-бизнеса, двести. Кроме того, вы с ним можете стать дружелюбными совладельцами базы отдыха концерна, расположенной, как я слышал, в живописнейшем месте и, к счастью для вас, на хрен моим доверителям пока не нужной. Столковались?

– Да как ты, сопляк, смеешь?! В сыновья мне годишься…

– Заткнись, гнида! – завопил Стас, с неожиданной для себя резвостью вскочив с мгновенно развалившегося стула и надвигаясь на струхнувшего генерального всеми своими ста сорока килограммами. – В отцы мне набиваешься?! Нет нужды, мой спермодавец такая же мразь, как и ты, а тот, кого я как отца почитал, лучший и самый совестливый в этой стране, – умер, поняв, какая она растоптанная и беспомощная. Не от суда убегал, как те, кто после путча стрелялись и с балкона бросались, а от стыда умер, что столько нефти и газа разведал – думал, для родины, а оказалось, что для вас, трупожоров! Правильно он кричал: «Народ предателей! Вам всем на Иуду молиться надо!» Звони Столярову, сволочь старая, при мне договаривайся, не то через пять минут мои люди ему объяснят, как ты его подставить хотел, твоими же собственными кишками он тебя за это удавит! Звони!..

Почему бывший генеральный позвонил и, заикаясь, объяснил своему собеседнику, что на поступившее предложение надо соглашаться, Стас до конца так и не понял; в Веве, рассказывая о скупке, на вопрос бабушки Леа: «Блефовал?» ответил правдиво: «Нет». И не совсем правдиво сказал, что купленные к этому утру акции уже были переписаны на конечных покупателей.

Но почему-то не было сомнений в том, что те выложат обещанные пять миллионов баксов, как только он вырвет из глотки генерального его пакет, хотя никакие «его люди» Столярову ничего объяснить бы не смогли, поскольку таких людей не было в принципе. Никого не было, кроме Влады, от беспокойства за него бесновавшейся в гостиничном номере, да еще тех, включая «Номера два», кого он нанял, – так они при первом же запашке жареного разбежались бы прытко по норам и норушкам.

Стас с трудом припоминал, что еще кричал в кабинете со старыми, под дуб, фальш-панелями. Кажется о том, что они, старшее поколение, не просто профукали страну, не просто сделали несчастными десятки миллионов людей на одной шестой части суши, а запустили процесс разрушения, в результате которого из одного, пусть скособоченного дома получилось пятнадцать шатких лачуг, да что там, процесс глобального, гангренозного гниения они запустили, которое охватит весь мир… Много чего кричал, заходясь в бессильной ярости, – но закончил совсем тихо, из Лермонтова, заменив в первой строчке «наш» на «ваш»:

И прах ваш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом.

И только после этого генеральный потянулся за трубкой. Потому, наверное, что не ожидал услышать от рейдера такое тихое, оглушившее его сильнее, чем предыдущий ор. Советская школа, по крайней мере, пятидесятых-шестидесятых годов, надо воздать ей должное, прививала не окончательным бестолочам почитание чеканных строк классиков. Да и строки, опять же надо признать, почитания заслуживают.

Уехали они из Воронежа в новогоднюю ночь, в плацкартном вагоне и с бутылкой пива – на большее у завтрашних миллионеров денег не осталось. Даже из гостиницы на вокзал шли пешком, тяжело навьюченные Владиным скарбом. Но не стонали по дороге, как стонала семь лет назад мучительно издыхающая «ауди» – напротив, на безлюдной заснеженной улице имени недурного, в общем-то, философа Фридриха Энгельса, вспомнив о предрассветной схватке своей любимой с тупыми братками, а также бессмертную «Мурку», Стас распевал: «Там сидела Влада, у нее под юбкой был вполне заряженный наган!»

А она, несмотря на два чемодана и баул за спиной, горделиво выпячивала грудь, сводившую его с ума даже будучи скрытой бесформенным толстым свитером.

Он задыхался под ношей, но, ликуя, горланил все громче и жалел только об одном: что шагают они, обретшие друг друга победители, не переулком Бетховена – вот когда бы ода «К радости» звучала с полным на то правом!

Вагон был пуст абсолютно, даже толстая проводница, бросив неопределенное: «Ну ладно…», исчезла, устремившись куда-то туда, где было чище и светлее, где несколько сосновых веток хоть как-то давали почувствовать особость новогодней ночи.

Стас прочитал Владе написанное накануне стихотворение, – а ведь раньше даже и не пытался рифмовать, – стихотворение ничуть не элегическое, не лирическое и уж тем паче не о любви:

Это сладкое слово «афера»

Возбуждает умы и сердца.

Мы хитрей самого Люцифера,

Своего неземного отца.

С ним в родстве обретая богатство –

То, что будет бесценно всегда,

Утверждаем всемирное б…,

Нет-нет-нет, не всемирное братство –

Ни к чему эвфемизм, господа!

Мы про совесть немногое знаем,

И смеемся, заслышав про честь.

Мы не волки – у нас есть Хозяин,

Но мы стая – ведь он у нас есть!

Мы, как старые мудрые суки,

Заслужившие личный закут,

Нежно лижем хозяйские руки –

Те, что нас регулярно секут.

Где-то акция есть золотая,

Только он ею должен владеть, –

И, об этом заветном мечтая,

Бодро сносим мы ругань и плеть.

Чтоб потом, в оргастической фазе,

Избавляясь от груза дилемм,

Пылко слиться в последнем экстазе

С ним – с Великим Безликим Никем!

И тогда сгинут святость и мерзость –

Все сведется к Большому Нулю…

Вот теперь вам понятно, надеюсь,

Почему я так скупку люблю?[58]

Она слушала, прихлебывая пиво, потом долго молчала, думая, что вот он, муж – наконец-то настоящий, но который мучается тогда, когда любой другой на его месте пузырился бы от радости. И вроде бы давно они не на Камчатке, и ноги его вроде бы целы, а все ковыляет, вцепившись в ее плечо. И как с вахлаком таким жить, как его утешать, сопли ему вытирать – да ведь ни с кем другим все равно жить не сможет… А интересно, он бы с какой-нибудь другой смог? – ой, не дай Бог проверить, лучше сразу умереть.

– Хоть размер не совпадает, – заговорил