Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

порывист, как полет стрижа, зато второй перемещался в пространстве медленно и раздумчиво, застывая иногда так надолго, будто решал вопрос: не дешевле ли умереть? Примечательно, что в эти секунды глаза его спутницы тоже почти засыпали.

О соответствующей же всем стандартам спутнице порывистого олигарха Стас, готовящийся исполнить роль провидца на кормлении у сиятельных особ, не смог бы сказать ничего сверх того, что она соответствует всем стандартам.

В заранее арендованном ресторане «Каменный Стул» все появились, – так уж получилось, – минут за пятнадцать до назначенного срока, когда Влада с приданными ей помощниками еще не успели очистить заведение от прочих посетителей, а официанты суетились, окружая жаровнями с таинственно алеющими углями два сдвинутых столика в правом углу веранды. Начальник группы охраны подскочил было с объяснениями к порывистому олигарху, однако тот, растирая нос и подбородок особенно интенсивно, хотя замерзнуть они в теплой осенней сырости никак не могли, бросил ему раздраженно: «Уволен!»

Правда, Владу всего только упрекнул:

– Что же вы, сударыня? Я таких проколов в работе не прощаю.

Второй, неспешный, важно кивнул, давая понять, что и он правит своей нефтяной империей (по мировым масштабам, империйкой) безукоризненно точно и верно.

«За холуев нас держите?!» – взревело в голове Стаса, но вслух он произнес сиплым от бешенства голосом:

– Влада, закажите мне, пожалуйста, двойной по объему капучино, в который нужно влить ристретто и три чайных ложечки коньяка.

Выпил дьявольскую смесь залпом – и встряхнуло что надо.

Мысленно, поздравил себя с заранее придуманным и продуманным завершением встречи с этими стервятниками, этими трупожорами, и лава готовых извергнуться слов замерла, осложненная турбулентностями.

И так заговорил не Заратустра, так заговорил он.

Но его не понесло, как Остапа Бендера, его взметнуло:

– Старый еврей, дедушка одного моего приятеля, гениальный снабженец времен социализма, любил повторять: «Из железа – паровоз, из алюминия – самолет, из золота – тюрьма». Понятно, что именно он, жуликоватый, как и все гениальные снабженцы той поры, имел в виду, говоря о тюрьме, однако во фразе этой есть еще и скрытый смысл, ради которого ее стоит вспомнить сегодня, сейчас и в вашем присутствии.

А он, смысл этот, вот в чем: на паровозе хочется уехать, на самолете – улететь, из тюрьмы – сбежать. Вы улавливаете, надеюсь, экзистенциальное различие этих глаголов?

Да, мои гордецы, обладание золотом неосознанно тяготит – ведь оно никчемно по сути своей, оно функционально только в микросхемах, а приписываемая ему красота есть всего лишь магия блеска. Говорят, будто золото майя, инков и ацтеков стало причиной вырождения жречества и знати этих народов, а потом и королевских династий Европы, из-за того что добывалось выпариванием ртути, – глупости! Обладание золотом ведет к вырождению всегда – вне зависимости от того, получено ли оно неоднократной промывкой руды, выделением амальгамы, банальным грабежом или ловко провернутой приватизацией! Обладание золотом ведет к вырождению по той роковой причине, что люди, снедаемые постоянным грызущим желанием от него сбежать, развиваться не могут, они обречены чахнуть и подстегивать себя наркотиками, алкоголем или скучным развратом.

Вспомните, как упоенно сражались джек-лондоновские «короли Клондайка» за каждый золотоносный участок, как ликовали, обнаружив еще одну жилу, но как в конце концов стремглав убегали от своего золота – на ферму, в загул или в небытие; вспомните, наконец, о несметно богатых русских золотопромышленниках трех братьях Сибиряковых, несчетно тративших деньги на благотворительность и на заранее приговоренные к краху авантюры!

Однако есть, мои гордецы, плен, вам неведомый и гораздо более мучительный, чем тот, в котором пребываете вы. Есть тюрьма нечеловечески жестокого режима, из которой, в отличие от вашей, золотой, не сбежать. Называется она – «гениальность».

Что ж, он заставил себя слушать – даже против наполненного язвительностью обращения «мои гордецы» никто не возразил. И потому он стал набирать высоту полета мысли под фантастическим углом атаки, потому и на слушателей, похожих теперь на задравших головы и приоткрывших рты посетителей авиашоу, обрушился поток информации.

В частности, о том, что левее веранды, всего-то метрах в десяти, находится вход в дом, в котором когда-то был салон пани Берты Фантовой – и в нем, согласно мемориальной мраморной доске, Макс Брод, единственный друг Франца Кафки, в 1911–1912 годах неоднократно встречался и музицировал с Эйнштейном, который в течение трех семестров был профессором теоретической физики Немецкого университета Праги.

И тут уж все обалдевшие от Стасова виражирования приготовились выслушать рассказ о том, как два полубезумных еврея, Кафка и Эйнштейн, бродили по Праге и говорили о непонятных даже им самим материях, – однако зря приготовились!

– Ни о чем они не говорили, – вещал вдохновенно Стас, – потому что не встретились они, судьба не позволила – подобно тому, как несколькими десятилетиями ранее развела она по разным краям духовного ристалища Толстого и Достоевского, будто бы очень сильно желавших встретиться, но подсознательно этого избежавших.

Однако мы ведь говорим сейчас не о просто гениальных людях, для которых все просто: «встретились – не встретились». Мы говорим о тех совсем-совсем немногих, кого их дух-гений влечет, тащит куда-то прочь от всего устоявшегося. О тех, кого их дух-гений искушает сражением со всеобщим Ничто, битвой за то, что из него, из этого всеобщего Ничто, вдруг извлеклось бы Нечто. Прельщает сражением с формой, которая должна сковать извлеченное Нечто, дабы не вырвалось оно на свободу подобно реке, не смирившейся с диктатом гранитных набережных и одновременно сражением за то, чтобы заточенное в форму Нечто чувствовало себя свободным и не превращалось бы в застойную, мертвую заводь все того же Ничто.

В тот вечер, – вещал Стас вдохновенно, – Эйнштейн с дьявольским темпераментом наяривал в салоне пани Фантовой «Крейцерову сонату», перевирая Бетховена так, что аккомпанировавший ему Макс Брод едва ли не взвывал от досады.

Капельки пота накапливались в рано прорезавшихся морщинах гениального физика, как вода в расщелинах уже изрядно побитых ветрами скал… – тут Стас спохватился, что физиологические метафоры излишни и заговорил о другом.

О том, что в тот же самый вечер молодой юрист, доктор права Франц Кафка, сидя на этой холодной веранде, терпеливо дожидался Макса Брода, который через час вышел из салона пани Фантовой, уселся рядом и проворчал, что физик играл сегодня со страстностью голодного любовника, которую так хорошо описал Толстой в своей знаменитой «Крейцеровой сонате». А еще рассказал о том, что Франц, – почему-то, откуда-то, зачем-то, – знал и без него: гениальный Эйнштейн, к тому времени уже поразивший мир своими парадоксами о массе, энергии, времени и скорости, играл так страстно оттого, что ему в тот же самый вечер покорно отдалась великая тайна гравитации.

– …Но откуда это мог знать тихий юрист, питающий по отношению к физике и математике панический страх дикаря, падающего ниц