Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

– Более чем…

– Тогда, может, ну их, эти туры? Давай начнем подбирать нормальную квартиру, с детской или даже детскими, – ведь два года весною истекают, не так уж много осталось. Зачем, спрашивается, нам по отдельным студиям продолжать мыкаться?

Стас никогда не забывал о предсказаниях натальной карты – просто заставлял себя относиться к тому недоброму, что они сулили, как к чему-то, что наступит когда-нибудь потом. И даже в саду виллы «Бертрамка», хотя оставшиеся до весны полгода – это не так уж и «когда-нибудь потом», он все же ухватился за скрупулезный подсчет: осталось сто восемьдесят два дня и столько же ночей. «Сто восемьдесят три, – поправил себя радостно, – двухтысячный-то год високосный! А ночей – так и вообще сто восемьдесят четыре, считая эту, которая только-только началась!»

Сто восемьдесят трое суток плюс одна ночь… ровно четыре тысячи часов… Потрясающе много, если учесть, что озарение спасительной идеей займет всего только одну благословенную секунду, а их в три тысячи шестьсот раз больше, чем четыре тысячи… Еще надо учесть, что даже и не идея нужна, а удачный подбор слов, – и ведь можно призвать на помощь толковый словарь… Ушакова, но лучше Даля… Можно отобрать какие-нибудь двадцать-тридцать лучших слов из двухсот тысяч – например, мы проживем долго, счастливо, умрем в один день, похоронены будем под общей березкой – но только детей у нас быть не должно.

«Почему?» – спросит она.

«Потому что, – ответит он, – так заповедано той самой нашей общей березкой».

Конечно, она не поверит… Но сейчас, в эту самую секунду в голосе любимой нет, против обыкновения, ничего обязывающего и повелевающего, лишь мольба есть, – и под последние томительные звуки «Серенады» Стас прошептал ответно:

– Правильно, ну их, эти туры! И никакого нет смысла мыкаться!

Эпизод седьмой

Жить – это значит постоянно отбрасывать от себя то, что хочет умереть.

Фридрих Ницше

Леа сказала, что ей хочется плакать, и Сэлинджеру показалось, будто она и вправду заплакала, словно бы еще раз ощутив, как эфемерно счастье.

Только женщинам дано так плакать.

Только немногим женщинам дано так плакать.

Только услышав такой плач, мужчина осознаёт, что рожден был для защиты этой одной из немногих.

И Джей Ди вспомнил, как заколки Леа, будто бы нарочно вылезая из волос, цеплялись за петли ее платья…

А она смеялась…

Вспомнил, как неловко раздевался сам, – а Леа все смеялась, а он все прыгал на одной ноге, потому что со второй штанина спадать не собиралась, – так что «знакомая девчонка» уже должна была бы уйти, поняв что против их близости – многое, а за – только безумное стремление к ней.

Но Леа была удивительно терпелива и нежна – спасибо, Леа!

Леа…

Леа…

Леа…

Она возникла – и он стал счастлив до того сладкого безумия, которое заканчивается либо выстрелом юного Вертера, либо написанием романа про выстрел юного Вертера, однако совсем недолго Леа была прежней, потому как вокруг нее опять стало сгущаться поле комвзвода Кеши.

И он ничего не мог противопоставить этому полю, потому что воин имел когда-то счастливую возможность любить Леа и только Леа, не тратя себя на вымышленных персонажей, на ту бесплотность и бескровность, которую ставший писателем Джерри, Джей Ди, Джером Дэвид Сэлинджер, вынужден был наполнять своей плотью и кровью. На тех изначально неживых персонажей, которых мир полюбил бескорыстнее, нежели любят живых людей – но потому и только потому, после того и только после того, как он, ставший писателем Джерри, Джей Ди, Джером Дэвид Сэлинджер, раздарил им, вымышленным, себя самого.

Раздарил, почти ничего не оставляя для живущих рядом.

И уж тем более ничего не оставив Леа, своей единственной.

Подобно тому как кит втягивает тонны морской воды ради всего лишь немногих десятков килограммов живительного планктона, память Джей Ди, просеивая тысячи слов многоречивого молчания Рукотворного, укладывала в себя только по-настоящему лакомые детали, метафоры и фразы.

Она хорошо наполнялась, его долго бездействовавшая память писателя, и почти уже превратившемуся в прах Дж. Д. Сэлинджеру все сильнее, со всей старческой дури, хотелось взяться за свой последний текст.

Но не ради себя взяться и тем паче не ради читателей – но лишь ради этой, уже едва мерцающей и все еще плачущей женщины.

Ему, Сэлинджеру, надоело писать слабее Шекспира, Стендаля, Гоголя, Бальзака, Толстого, Джека Лондона, Чехова и еще нескольких. Их таких, всех вместе, наберется совсем немного – с десяток или с дюжину, но он устал писать слабее их.

Ему когда-то хватило мужества на то, чтобы воевать, а потом не сойти с ума при виде нацистских лагерей, но на то, чтобы стремиться к недостижимому – писать сильнее великих, – не хватило. И сегодня он вдруг понял, почему не хватило: да потому, что рядом с ним не было Леа, только и всего! Ему не хватило сущей малости: ее веры в то, что он непременно дотянется, допрыгнет до уровня великих! Она не торопила бы его, не взвешивала на аптекарских весах его сюжетные промахи и стилистические погрешности, а просто терпеливо ждала те страницы, прочитав которые, смогла бы сказать: «Да, Джерри, видит бог, это не слабее, чем у них!»

И дождалась бы, если б была. Но ее не было.

И такие страницы не появились.

А еще ему очень хотелось рассказать Леа и ее внуку, как, встретившись через двое суток после освобождения Парижа, они с Хемингуэем пили всю ночь.

Пили чудовищно много, так, что Джей Ди иногда не выдерживал, отключался. Правда, ненадолго. Заставлял себя вновь обретать если не голос, то хотя бы слух, – ведь надо было обязательно услышать и запомнить что-то такое, о чем будут знать только они с Хемом, а не их биографы, читатели, жены и дети… С них будет достаточно того, что им достанется байка о том, как Хем устроил в честь Сэлинджера салют из люгера. Байка, ставшая невероятно популярной, хотя, если честно, никакого салюта не было. Просто Хему вдруг показалось, что весь Париж уснул и вся война уснула – а это непорядок, решил он, война, пока она не издохла окончательно, спать не должна. Вот и палил, чтобы разбудить войну.

…В очередной раз Джей Ди встрепенулся на рассвете. Хем уже нагрузился так, что не просто случайно ронял капельки виски на легендарную свою бороду, а, донельзя задрав голову, старательно поливал густую растительность тонкой, непрерывной струйкой. И рука его не дрожала – он ведь был прирожденным стрелком и рука у него не дрожала никогда. Ни тогда, когда стучал по клавишам машинки. Ни тогда, когда стрелял: на войне в людей, на сафари – в