Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

допотопный поисковик Yahoo! казался верхом совершенства, а до марта 2000-го, до первого кризиса доткомов оставалось еще почти три года. Поэтому километры факсов на трех языках (французский приходилось осваивать на ходу), беспрерывные телефонные переговоры, благо в Швейцарии мобильная связь уже работала сравнимо с уверенным ходом знаменитых часов, – и в начале мая 1998-го первый тур состоялся…

Измотанная, она вернулась в Веве через пять дней. В России праздновали День Победы, а во Владе крепло ощущение, что ее собственная война только-только началась и до торжества еще далеко и долго. Правда, и призрак безоговорочной капитуляции исчез: чистые, после всех-всех выплат, пусть не пятнадцать, так десять тысяч швейцарских франков плюс обещания контрагентов после еще одного победного раунда дать весомые скидки и перейти на постоплату – тому способствовали.

– Рада до беспамятства? – спросил Стас.

С озера, с французского его берега, чьи огни едва пробивались сквозь вечерний туман, овевало еще не очень-то ласково, поэтому на веранде ресторана, куда пришли спрыснуть, никого не было. Даже официант, заметно ежась в форменной белой рубашке с кружевным жабо, проговаривал обычные слова необычной скороговоркой, кушанья ставил на стол с почти неприличной поспешностью, а вино разливал струйкой, словно бы вздрагивающей от восхищения Владиным успехом. Классически круглолицая луна уложила на темную воду сверкающую дорожку – и казалось, что по ней вот-вот пойдут победители того вечного конкурса, в котором члены жюри, – Судьба, Доля и Участь, – раздают призы абсолютно непредсказуемо. Но нет, нет, нет! Предсказуемо и самым достойным! И одна из них – вот она, некрасивая той некрасивостью, в которую влюбляются реже, чем в строгую правильность черт, зато навсегда, – вот она вглядывается сейчас в контуры Шильонского замка и слушает своего нерасторжимо родного вахлака, который пересказывает ей поэму Байрона[59].

Наставляя попутно – вот зануда! – чтобы никогда, боже упаси! не путала французского дворянина Франсуа де Бонивара с латиноамериканским креолом Симоном де Боливаром.

Вот же она, дворняга, дерущаяся за свой кусок пирога так остервенело, что породистые суки, напуганные ее напором и сбитые с толку чисто дворняжьей хитростью, уступили ей этого гениального вахлака, этого нежного любовника, этого, в недалеком будущем, преданного мужа и замечательного отца.

И она все равно будет иногда путать Бонивара с Боливаром – хотя бы для того, чтобы просто позлить своего двухметрового гиганта, – ведь так страшно и весело его злить: а вдруг, махнет медвежьей лапой да и прихлопнет… Но нет, в очередной раз погладил и даже пощекотал, намекая…

А иногда просто потому путать, что незачем ей запоминать, кто француз, а кто креол, ей следующие куски пирога надо отвоевывать, следующие туры организовывать, выбивая еще большие скидки в самых роскошных отелях и приманивая на роль гидов еще более именитых ученых.

В углу веранды лежал постаревший и дряхлеющий Мишка, и Владе вдруг стало страшно и больно оттого, какая бездна времени и перемен прошла с тех ночей на мельнице, когда этот пес, один из четырех, хранил и, как бы кощунственно это не звучало, освящал ее со Стасом тогда уже неразрывные объятья. И как странно раскидала жизнь замечательных четвероногих гвардейцев: Сашка и Пашка упокоились и зарыты где-то под Гродно, Яшка – на окраине Воронежа, а Мишка будет уложен на кладбище для животных под Лозанной, где земля оглушительно дорога, но они со Стасом участок все же купят. И установят там кусок альпийского гранита с надписью: «Сашке, Пашке, Яшке, Мишке и всем, кто оставались верны».

И, подумав так, вдруг кинулась к псу, а следом за нею – Стас. Словно прощаясь и каясь, опустились на колени, положили головы на теплый собачий бок, а Мишка, изворачиваясь, умудрялся одним движением языка облизывать сразу два родных лица и урчал, будто бы утешая: «Ничего, ничего! Пока жив, охраню».

Но ранней, еще сравнительно теплой, осенью 1999-го Мишки не стало и охранять Владу и Стаса стало некому, тем более что дочери дяди Мамеда давали о себе знать все реже и реже – словно бы отворачивались, чтобы не видеть, как в их Меджнунчика ударят молнии.

Только ведь молнии ничто не предвещало: Влада в это время, едва отправив по домам очередные три группы, взлетала на очередную вершину успеха – носилась по Праге, устраивая тур для двух российских олигархов с эскортом (тактично назовем именно так длинноногое сопровождение могучих кошельков). Про молодцеватых же телохранителей со стволами под просторными пиджаками вообще забудем – пусть, как им и велено, делают вид, будто не живут, а пребывают. В состоянии постоянной боевой готовности.

Но почему знаменитая в те годы парочка заклятых друзей вдруг решила пробыть вместе целых три дня, да еще и вне страны, судьбы которой в эти недели так упоенно решала? – да бог весть! Можно, конечно, предположить, будто повлекло их предчувствие, что скоро станут они очередными жертвами Процесса или очередными камешками под ногами спешащих к вожделенному Замку[60]; что давно уже обращены на них немигающие глаза саламандр[61].

Как вдруг свалился в гриппе С. Г., известный философ и писатель, профессор Сорбонны, бунтарь, который призван был потрясти олигархов причудливостью своего агрессивного мышления; который, несомненно, и был для них самой главной приманкой. Все же остальное, включая утонченно-музыкальный ужин на вилле «Бертрамка», где создавался «Дон Жуан», пресыщенных гостей не привлечет – о чем и поведала Влада, позвонив поздним вечером в Веве.

И в голосе ее не было ни капли жизни.

– Эпатировать этих «перцев» буду я, – сказал Стас решительно, и от этой им самим не ожидаемой самоуверенности что-то внутри него запылало, а что-то одновременно заледенело.

– Да кто ты для них такой? – откликнулась Влада все тем же похоронным голосом.

– Я вышлю по мейлу свои тезисы С. Г., ты же позвони ему и скажи, что за ним сохраняется полный гонорар, а взамен от него нужно совсем немного: отрекомендовать меня как самого талантливого ученика, откликнувшегося на мольбу учителя подменить его при случившемся форс-мажоре.

…Полюбуйтесь на забавные фигурки, каждые полчаса выдвигающиеся из-за циферблата знаменитых ратушных часов, а потом пойдите направо, но медленно, обязательно медленно, дабы дома на Староместской площади, тесно прижатые один к другому, показались вам частью все той же особой пражской толпы, в которой все туристы – разноязыкие и разностильные – друг другу родственники и родственницы. А если пойдете еще медленнее, то непременно почувствуете себя желанным гостем на празднестве красок, не затихающем даже ночью, потому что умело подсвеченные фасады декорируют площадь еще затейливее, нежели под лучами солнца.

Но прибывшая из России четверка, уставшая то ли от пражского бурления вокруг великих творений зодчества, то ли от собственного мельтешения вокруг почти свободного российского трона, желанными гостями на этом празднике себя явно не ощущала.

Один из олигархов был