Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

то, что в тот же мартовский вечер, когда Эйнштейн увидел свое уравнение с тензором кривизны, а у Франца Кафки возник не понятый до конца им же самим замысел романа «Процесс», – гениальная голова Карела Чапека стала третьей, родившей прорывную идею.

И он, Карел Чапек, в мельчайших деталях увидел своим внутренним зрением, как роботы вытесняют человечество!

Стас уже по-настоящему захмелел от произносимого им то ли в трансе, то ли в ослепительно ярком озарении; он уже изнывал от наслаждения, предчувствуя, как грянет гром во время финала всего действа.

…А еще он все более хмелел от того, как смотрит на него спутница суетливого олигарха, – с той грустью, с какой смотрят на исчезающий, прижатый к вагонному окну лик любимого, уносимого набирающим ход поездом.

– Пусто и темно было на Староместской площади, – продолжил Стас драматическим шепотом, – однако багрово мерцали угли в стоящих на веранде ресторана «Каменный Стул» жаровнях и светились окна салона пани Фантовой – совсем чуть-чуть приоткрытые окна, из которых звуки гениальной музыки временами все же выплескивались наружу. И было в этом мерцании, было в этих звуках какое-то отчаянное «Да!» в честь невозможной победы жизни над смертью, – и это побуждало Чапека идти и надеяться.

Что ж, он шел и надеялся!

И придумывал на ходу финал пьесы: два робота, новые Адам и Ева, готовы пожертвовать своим существованием друг ради друга. Но Адам ли и Ева? – ведь библейский первочеловек, уличенный Господом в грехопадении, поступил, как известно, не по-мужски, немедленно заложив свою подругу; так что не только других, не только новых, но и лучших Адама и Еву, любящих жертвенно, придумал Карел Чапек промозглым мартовским вечером 1912 года.

Непостижимо! Всего несколько минут назад великий физик вырвал у Космоса одну их самых жгучих его тайн, и Разум словно бы пообещал Беспредельности: «Я познаю тебя!»

Непостижимо! Словно бы предвидя тягу к суициду, которой начиная с 1914 года станет подвержено человечество, тихий юрист внутренним взором увидел «уже не-человечество», пришедшее на смену ушедшему из ноосферы самоубийце.

Но, – и это самое непостижимое! – в ту же секунду философ Чапек поверил в то единственное, что делает обреченное человечество прекрасным. В способность любить самозабвенно!

Стас замолчал…

– Все? – с любезной улыбкой комсомольского работника, знающего, где и что еще можно украсть, спросил неспешный олигарх. – И это лучший ученик С. Г.? Похоже, нас обули.

Лицо его спутницы, словно бы узревшей циничное поругание святынь, немедленно выразило ужас.

– Несомненно, обули! – подтвердил порывистый олигарх, теребя нос с таким остервенением, будто бы вознамерился его, не унюхавшего возможность «обувания», оторвать и вышвырнуть на помойку, как часом раньше вышвырнул не справившегося начальника группы охраны.

И Стасу стало грустно.

– Как жаль, – сказал он тихо. – Как мне жаль вас, господа члены русской Директории, пребывающих в идиотской уверенности, будто Россия – это страна настолько потухших глаз, что для нее можно быстренько найти Бонапарта, который согласится побыть Первым Консулом на то время, пока вы, пожирая друг друга и страну, будете подбирать для трона кого-нибудь совсем номинального. Но Бонапарты номинальными не бывают, и очень скоро вы ощутите это, петухи, пока еще кукарекающие и не подозревающие, что кастрюля уже наполнена водой, жидкостью дармовой – не то что подсолнечное масло, некогда разлитое для Берлиоза. Мне жаль вас, но гораздо более жаль Владу и себя – за то, что привязаны к этой стране потухших глаз, которой некуда бежать от своего клятого золота: желтого и черного… привязаны так неразрывно, что даже исход из нее не избавил нас от чувства безысходности. Вам все еще кажется, мои гордецы, что это вы выбираете нового лидера, но на нем уже остановились те самые потухшие глаза – остановились в последней надежде, что он сумеет их зажечь хоть чем-нибудь. Хотя бы зрелищем того, как вас ощипывают! – И достал из дипломата вексель банка Lombard Odier. – Это можно учесть хоть завтра и получить двести четыре тысячи швейцарских франков. Вы правы, я действительно заманил вас в самый таинственный город мира, где кормил, поил и заставлял себя слушать, что, несомненно, является «обуванием» в особо циничной форме. Кстати, обратите внимание, – впрочем, вы, да чтоб не обратили! – сверх двухсот тысяч, которые внесены вами за оплату тура, набавляю еще четыре, их с лихвой хватит поужинать в любом ресторане Праги. А появляться на вилле «Бертрамка» я вам запрещаю. Место, где творил гений, – не для вас.

Отшельнику Сэлинджеру было конечно, не понять, как из всего произошедшего возникла четвертая легенда о Владе и Стасе.

Он и вообразить не смог, что олигархи, вернувшись в Москву, умолчали о векселе, зато стали рассказывать о потрясающем, мистическом вечере в Праге, где высоченный толстяк, высочайшего же уровня медиум, мановениями руки вызывал духи Эйнштейна, Кафки и Чапека. А попутно, – это уже нашептывалось самым-самым доверенным, и потому активнее прочих стучащим, – избрание Нового на Пост горячо приветствовал.

Многие в это поверили, спорили только, интересы каких именно кланов представлял этот загадочный медиум: Ротшильдов, Рокфеллеров или новых азиатских миллиардеров. Сам же Новый, откуда-то в точности знавший, о чем говорилось на веранде ресторана «Каменный Стул», тихо, в обычной своей манере, посмеивался.

Вот так и начиналась череда спокойных лет, о которой мечтал когда-то Столыпин. Правда, он утверждал, что в результате Россию будет не узнать, но как-то так, само собою, закралось впечатление, будто на седьмой части суши возникло нечто родное и узнаваемое. До боли родное и до боли же узнаваемое…

Впрочем, все это суждения спорные, но вот что точно: легенда о медиуме и его подруге, привлекающих для поддержки Нового самые что ни на есть потусторонние силы, жива до сей поры, хотя после того, как необычные туры внезапно прекратились, парочку, сумевшую предсказать всесильным олигархам неминуемый их крах, никто не видел.

Как сгинула.

А прекратились они потому, что Влада и Стас, – до того как «сгинуть», точнее через час после лекции, – славно поужинали в sala terrena, летнем павильоне, расположенном в саду виллы «Бертрамка». Зал обогревался, – такая вот упорная примета вечера! – многочисленными жаровнями с багровеющими углями; стол находился в полутьме, на невысокой сцене горели лишь лампочки на пюпитрах, а дирижер был виден только во время немногих совсем уж энергичных взмахов. Небольшой оркестр сначала исполнил 41-ю симфонию Моцарта, прозванную «Юпитер», потом, согласно издавна известному стандарту, должны были прозвучать 40-я и 39-я, однако Стас, двое суток подряд боровшийся со всем традиционным, попросил заменить их на «Анданте» из 21-го фортепианного концерта Вольфганга Амадея и меланхоличную, невыразимо прекрасную «Серенаду» Гайдна.

– Это, – пояснил он знающему русский чеху-распорядителю, – проберет сильнее.

Действительно пробрало – и Влада, разомлевшая от музыки и вина, спросила шепотом:

– Рукотворный, долг я тебе вернула. Приданое, правда, набралось хреновенькое, но