Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

у тотемного дерева еще до первого раската грома?! Или мания величия Франца Кафки в эту минуту взяла верх над его же комплексом неполноценности?! Или отягощенные гением люди воистину подобны гигантским сгусткам материи, а потому подвержены сильнейшему взаимотяготению? И тоже искривляют пространство – но не физическое, а ментальное и духовное?!

…Влада, пожалуйста, принесите еще одну порцию моей смеси!

Обычно, когда он излагал что-нибудь не очень ей понятное, у нее возникало желание ответить «Р-р-р-р…» – подобно Каштанке, недоверчиво выслушивающей горячие монологи гуся Ивана Ивановича.

Но в эти сумеречные минуты, когда еще не освещенная фонарями и прожекторами Староместская площадь стала походить на огромную полутемную сцену при веранде ресторана «Каменный Стул»; когда неожиданно поредевшая толпа туристов выглядела как наспех загримированные актеры-дебютанты, вспоминающие, где им, согласно замыслу невидимого постановщика, назначено замереть в ожидании начала представления, Влада поняла: мир меняется!

Когда выражение лица спутницы одного олигарха стало едва отличным от предлетаргического, а у спутницы другого идеально подобранные черты вдруг сложились в ту совокупность, которая, собственно, лицом и зовется, когда сами олигархи из последних сил удерживали на своих физиономиях привычные гримасы вежливого безразличия, Влада поняла: пусть пока только здесь, в пределах Староместской площади, пусть пока на какие-то полчаса, – но мир меняется! Оттого меняется, что так говорит ее любимый, отягощенный духом-гением – а не какой-то там Заратустра, не отягощенный ничем, кроме собственной безудержной болтливости!

А потому, неся Стасу его пойло, она быстрее обычного переставляла и без того на редкость быстрые сильные ноги; она еще горделивее распрямляла и без того прямую сильную спину – и мысленно, но горячее обычного, обещала любимому нарожать ему кучу гениальных детей.

Была уверена, что нарожает, хотя невыносимо трудно, уж ей ли не знать, жить с вахлаком, отягощенным своим духом-гением, и иметь с ним дело каждый день… А если еще и дети получатся такими же, то ой!..

Но все равно нарожает, хотя в эти, ею же и назначенные два года, в этот, ею же и назначенный испытательный срок иногда кричит, как устала от зауми прилипшего к ней Стаса Рукотворного!

Но, хлопнув дверью или шваркнув трубку, знает, что и она к нему прилипла, что никуда не денется, не отвертится, не улизнет и не соскочит; что через два-три дня позвонит и скажет: «Это я», – потому как если уж рожать стоит, то только вот от таких, отягощенных…

А он, – даже если звонок ее не из Швейцарии, а, например, из той же Праги, услышав нетерпеливо им ожидаемое «это я», выпаливает в ответ такое ею ожидаемое: «Проголодался зверски. Где едим?» И через десять-пятнадцать минут мчится к ней, неважно, утром ли, вечером или ночью; мчится на словно бы специально для этого купленном, черт-те каком спортивном «Порше 911»; мчится, тратя бешеные деньги на штрафы за превышения скорости, потому что если ему, такому вот отягощенному, суждено иметь детей, то только от нее, способной одновременно и проклинать его, и преклоняться перед ним.

– Замечательно сформулировано в самой первой главе романа «Процесс», – вещал Стас: – «Наше ведомство… виновных не ищет: вина, как сказано в законе, сама притягивает к себе правосудие». И суть уже отчеканена на всем, на чем чеканить можно, хотя Кафка после первой главы написал последнюю, а потом зачем-то стал сочинять промежуточные. В них Йозеф К. надеется, что кто-нибудь пояснит ему, в чем же все-таки его вина, хотя мы с вами ответ уже знаем: в том только, что он еще жив. Впрочем, – опять взмывал Стас, – Йозеф К. не то чтобы жив, Йозеф К. пребывает в дожитии! – И, поздравив себя с тем, что вспомнил термин, столь любимый специалистами по пенсионному законодательству, он захотел увенчать череду элементов высшего пилотажа воистину мертвой петлей: – До последнего своего вздоха Йозеф К. пребывает в монотонном дожитии и даже не пытается что-нибудь свершить.

«Мыслю, следовательно, существую»?! Да полно, Йозеф К. ведь даже и не мыслит, он пребывает в мышлении, как в дожитии; он словно бы испражняется мыслями, присев на корточки рядышком с Ничто. Но отчего же Ничто наказывает именно его, такого жалкого в привычной для него позе испражнения?! Так дело-то все в том, что Йозефа К. не наказывают, Йозефа К. выбраковывают – и в этом и есть мое открытие!

Влада, удружите мне в последний раз, пожалуйста!

Устремившись к барной стойке, она радовалась, чувствуя, что Стас движется к финалу, однако и предположить не могла, каким он будет, этот финал.

– А открытие мое состоит в том, что тем же самым мартовским вечером 1912 года Староместскую площадь пересекал двадцатидвухлетний студент-философ Карел Чапек – и думал почему-то о фабрике, на которой изготавливают человекоподобных существ – роботами он назовет их позже.

Но не почему-то, не почему-то, не почему-то думал! Все так сошлось, мои гордецы, в тот вечер в Праге, самом мистическом городе мира; сошлось недалеко от средневекового гетто, в котором раби Бен Бецалель создал когда-то Голема[62].

Только в тот вечер и только в Праге можно было окончательно понять природу сил тяготения!

Только в тот вечер и только в Праге мог родиться замысел романа «Процесс» и замысел пьесы «R.U.R.»![63] Потому что каждые тридцать три года наступает миг, когда дух-гений раби Лёва вырывается из тьмы, витает над Прагой и ищет голову, пышущую жаром, как та печь, что некогда исторгла Голема. Ибо только такая голова, истерзанная своим духом-гением, может родить Провидческую Идею!

Но минуло целых восемь бесплодных тридцать третьих годовщин – и лишь на девятую, в марте 1912-го, все назначенное когда-то всесильной судьбой свершилось, и не только сугубо, а и трегубо!

И свершилось: Эйнштейн, вознесенный исполнением «Крейцеровой сонаты», словно бы воочию «увидел» не только искривление пространства, но и уравнение, его описывающее!

И свершилось: Кафка, вознесенный горячечным своим воображением, «увидел» будущее, для него далекое, а для нас, ныне живущих, быть может, уже близкое. Он «увидел», что Йозеф К., бесчувственный, лишенный эмоций и бьющийся в липком плену своего «якобы мышления» – это не человек! Его «якобы мышление» полно глюков, типичных для «сбоящего робота», чьи программные коды напичканы недоработками и недочетами, – и в упорядоченном обществе «не-людей», где все сверчки сидят по своим шесткам, Йозеф К. перестал быть функциональным.

Его «вина», притянувшая к себе «наказание» – это неустранимые сбои в софте, и потому робот Йозеф К. выбракован! И потому робот Йозеф К. подлежит утилизации!

Но поскольку «цивилизация роботов» собственный ритуал утилизации еще не выработала, то она использует процесс юридически обоснованного убийства (по сути, той же утилизации!), который когда-то выработало исчезнувшее к этому времени человечество. Использует с тупостью неофита – то есть утрированно, карикатурно и уродливо!

Однако свершилось еще и