Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

«Очнулся? – спросил Хем и отжал намокшую бороду с такой силой, так умело, что потекло, а потом закапало ему же на грудь. – Это хорошо! Вовремя! Потому как вот что я придумал: прочитав каждую новую вещь друг друга, мы со всей присущей нам объективностью будем выносить вердикт, достигли ли мы уровня лучших страниц Толстого и прочих крепких ребят или отдалились от него». И если поймем, что у собрата получилось, то завопим: «Дости-и-и-г!..» так громко, что услышат даже там. И чертов русский старик, который одолевает меня во всем, даже по части длины и густоты бороды, услышит, и прочие крепкие ребята услышат тоже. И порадуются, что их полку прибыло».

Но ничего этого он не рассказал, потому что для него настала пора экономить время и силы на последний роман; потому что Рукотворному еще предстоит молча рассказать о том, каким эхом отозвалась лекция в Праге – слишком дурацкая лекция и слишком завлекающая, чтобы прозвучать просто так.

А потом они с Рукотворным расстанутся, но Леа…

Леа…

Леа…

Леа…

Джей Ди. Тебе придется уйти, Леа. Ты разрываешь мне сердце, а я теперь должен беречь себя с особым тщанием, хотя и до этого дня старался жить как можно дольше, чтобы дразнить мир, требующий ублажать его еще и еще.

Жди меня там, Леа. И передай своему спутнику, что полюбив на земле мою женщину с недоступной для меня силой, он не приобрел на нее вечные права. Что там мы еще посмотрим, чьей ты станешь!

Новелла восьмая. И берег дальний

– Зачем ты это сделал?

– Я не хочу иметь детей.

– Почему ты не сказал об этом прямо, а стал скопцом?

– Я не стал скопцом, – можете убедиться в этом очень быстро! – а сделал так, чтобы от меня не смогли забеременеть ни вы, ни какая-нибудь другая женщина. Человечество и в самом деле обречено, я говорил об этом на лекции и не врал, да, импровизировал, но не врал… Нельзя заводить детей, не усматривая в будущем ни толики хорошего.

Даже сейчас, когда самое страшное было сделано, ему не достало мужества сказать ей всю правду, а она чувствовала, что на терзающий ее вопрос: неужели она такое заслужила? – он не ответит. Не ответит, а будет говорить и цитировать, цитировать и говорить, – и получится, что только абсолютная идиотка, не осилившая Ницше, только законченная идиотка, заслуживающая выбраковку не менее, чем Йозеф К., могла рассчитывать быть с ним счастливой.

Разглядывала его, – впервые за почти одиннадцать лет – без любви, без раздражения, а с любопытством. В XIX веке какой-то умник утверждал, будто без фосфора нет мысли, – и Владе, неожиданно и не к месту это припомнившей, захотелось увидеть вокруг головы Стаса фосфоресценцию. Какую-то очень уродливую, раз уж эта голова сподобилась на умозаключение: «Мне не нравится деградирующее человечество, поэтому мне не будут нравиться и наши с тобою дети».

«Тогда какого хрена ты говорил, что любишь меня – представителя все того же деградирующего человечества?» – подумалось ей… однако мельком подумалось и тут же сменилось фундаментальным и печальным, как мемориал: он говорил не о любви к ней, а о вселившемся в него на Камчатке, да так и не отпустившем ужасе. Нелепом, детском ужасе перед тем, что она вдруг уйдет и оставит его одного, – такого лишнего в этом мире белизны снега, зелени хвои, голубизны неба и пронизывающей легкие свежести воздуха.

Да, все так: вроде бы говоря ей о любви, то есть о невозможности жить без нее, он пытался выдавить из себя этот ужас, черный как сажа.

«Он боится, – размышляла Влада, – что я буду любить наших детей так, как меня любит бабушка, и ему, самому первому моему ребенку, будет доставаться все меньше. Он представлял, – а воображение у него, как у любого гения, убеждающее, – как я, занятая подтиранием носов и задниц, буду с каждым днем еще чуть более отдаляться, оставаясь рядом только из необходимости полноценно пестовать эти самые носы и задницы. Он увидел во мне частицу Христа, которую не смог бы разглядеть никто другой, но не заметил мою ему преданность… Гений! Вахлак! Из-за него я продула, словно в орлянку, одиннадцать с половиной лет жизни! Он сам бы сказал по этому поводу, что я ставила на орла, а выпадала решка – глумливая ряшка дурацкой моей судьбы… Сказал бы и остался доволен придуманной эффектной фразой…

Не в тех влюблялась, не с теми в постель шла, не от тех детей хотела, – думала Влада так беспощадно, будто зачитывала приговор кому-то, совсем чужому. – А где эти “те”, есть еще они в России? Если есть, тогда – ау! Не хотите откликаться? Тогда хотя бы услышьте: будьте вы прокляты! И русские, и украинцы, и евреи, и татары, и эвенки какие-нибудь! Вы тужитесь на корточках рядом с Ничто, – верно этот маменькин сынок, бабушкин внучек, на лекции своей говорил, только он ведь не про Йозефа К. говорил, а про себя и всех вас – “сбоящих роботов”, пребывающих в дожитии, испражняющихся мыслями, но пока еще числящихся людьми!»

И тут увидела наконец чаемое свечение его головы.

Но не холодное фосфорическое: поначалу припомнилась мертвенная освещенность прозекторских, часто мелькающих в фильмах, где муляжей едва ли не больше, чем живых актеров, а потом память послушно предоставила другое – залы ожидания маленьких вокзалов, где экономят на мощных светильниках, зато нервно мигающие люминесцентные лампы развешивают повсеместно.

И, словно бы в подтверждение этому, словно бы показав выданный ему судьбой билет в бесконечно удаленный от Влады «один конец», Стас ее «порадовал»:

– Я оценил все свои позиции на всех биржах и паи в фондах. Половину суммы, а после вычета налогов это чуть больше семи миллионов баксов, перевел на счет, открытый на ваше имя. Вот его реквизиты…

Потом, помолчав немного:

– Но все же подумайте немного, может быть, не стоит сию же секунду начинать крушить и брушить со всей легендарной вашей мощью!

– Конечно, – радостно откликнулась она. – Конечно, лучше подумать и подождать, а вдруг у кастрата бас прорежется!

И тогда ему уже ничего не осталось, как уйти прочь, сказав на прощание:

– Поверьте: детей иметь ни нам с вами, ни вам без меня – не стоит. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Прекрасно понимая, что сказал втуне.

Несколько подловатым было то, что знал, куда пойдет прочь.

Хотя, «подловатым» – это, пожалуй, слишком категорично. Пожалуй, можно сказать и по-другому: точно так же, как судьба устраивала одно случайное событие за другим, чтобы Влада и Стас встретились, она же и позволила свершиться