Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

против этакой силы не попрет, и, закрывая большие ворота, вдохновенно свершил с ними нечто вроде гран па-де-де… а вслед за тем свершил еще и второе, уже не гран, с маленькой калиткой…

А не забытая, совсем, оказывается, не забытая им Владислава раскладывала тем временем кресла в салоне чудного авто.

Опомнился он от пережитого потрясения часа через два после того, как Влада уехала в одном из джипов, оставив над ямой «ауди», а в бардачке его – дарственную, а в багажнике его – кейс с сотней тысяч долларов. Бросила на прощание: «Олег! Купи себе автосервис!» – и эта фраза напомнила бывшему танцовщику что-то очень давнее, которое долго и тяжело ворочалось в одурманенной явленным ему чудом голове, пока наконец не вылилось в поначалу непонятое им самим слово «задешево».

Потом понял.

Понял, что задешево отказался от своего таланта, а ведь у него был настоящий талант, от которого никак нельзя было отказываться, тем более, так задешево; что задешево терял свои предприятия – и даже эти два гаража, да и себя самого в придачу, – задешево, в обмен на какую-то мифическую безопасность, отдал во владение жене; что задешево уступал когда-то мерзкому Эдуарду свое тело, а за несколько тысяч баксов, полученных за гастроли (задешево!), уступил тело любившей его Владиславы какому-то другому мужику… Да черт бы с ним, с мужиком, так еще и какой-то другой жизни уступил! – жизни, в которой сверкающие брючные костюмы небрежно швыряются на далеко не сверкающий пол; в которой каждый дюйм светло-каштановой, в цвет волос, загоревшей кожи как-то по-своему гладок и по-особому шелковист; в которой страстность, наконец, это не утоление голода, а полет в высоких премьерских прыжках.

И заплакал, – рыча и кашляя, – оттого что Владислава, сказав: «Олег! Купи себе автосервис!», пошла, не оглядываясь, к одному из джипов, а он, босой, не старающийся ее удержать, смотрел ей вслед, как последний оставшийся в заброшенном селе старик смотрит вслед автобусу, случайно и ненадолго притормозившему у проржавевшей и исписанной похабщиной остановки.

И понял, что ему напомнила фраза Владиславы; а поняв, словно бы вновь оказался хохочущим в кинозале, на экране которого влекущая женщина говорит постаревшему, небритому, щеголяющему в подштанниках белому генералу: «Чарнота! Купи себе штаны!»[65]

И заплакал еще горше, уже не рыча, а скуля.

Влада была уверена, что забеременела – настолько уверена, что, упорхнув из Липецка, месяц прожила с бабушкой в люксовом номере знаменитого санатория под Воронежем, и случившаяся там первая тошнота была словно бы ритуальным посвящением в орден обезумевших от счастья будущих мам.

Сказала крепкой старухе, сжимающей искусственными челюстями тонкие дамские сигареты так крепко, будто по- прежнему смолит «Беломор» своей молодости или «Казбек» – зрелости: «Готовься, ба! К Новому году за тобой приеду. Обживешься в Швейцарии и станешь там работать в новой пожизненной экспедиции – правнучку или правнука растить. Держись, геолог, крепись, геолог, ты ветра и солнца брат!»[66]

Бабушка, умничка самая родная, не спросила, а где же муж, не запротестовала против Швейцарии, о которой раньше и слышать не хотела, только сказала неопределенно: «До Нового года дожить еще надо…»

А 30 декабря, когда приобретенная за почти три миллиона швейцарских франков пятикомнатная квартира была полностью подготовлена и к приезду бабушки, и к появлению ребенка, Влада узнала, что из-за эпилепсии ни в одной экспедиции готовый бесконечно крепиться и держаться геолог не был.

Звоня Стасу, который оказался безумно далеко, в Калифорнии, Влада думала, что умрет, если он не ответит своим обычным «Где едим?».

Ответил именно так, но тогда она подумала, что умрет, если он не кинется немедленно к ней на помощь – потому не кинется, что, рассказав о гибели бабушки, обмолвилась: «А я беременна. От Олега».

Сказал:

– Вылетаю ближайшим рейсом. Мне все равно, от кого вы беременны. Это мой ребенок.

– Девочка.

– Значит, это моя девочка.

И когда, в новогоднюю ночь 2001 года, они летели в Москву; когда Стас, отвлекая Владу от грустных мыслей, трещал без умолку все три часа полета и поглаживал ее тугой, уже заметно выступающий живот, то это, с поправкой на умчавшиеся куда-то три года, было, в общем-то, сродни их слиянию в вагоне.

И потому она все же решилась спросить:

– Ты меня любишь?

В который уже раз за всего-навсего сутки, подумав, что умрет, вот прямо тут же и умрет, если он опять заведет волынку про Заратустру.

Но он ответил просто:

– Да, я тебя люблю.

Впервые сказав ей «ты».

И хотя нельзя перед похоронами самого близкого человека чувствовать себя счастливой, она почувствовала.

В первый раз просто сказал, что любит; не мог не сказать, потому как если уж убежать от страшного не удается, то встречать его надо, как смертельной мощи вал, – грудью.

В первый раз сказал, но и сразу же в истинности сказанного засомневался – трудно все же, устраивая голову на плахе, питать к ней, к последней своей подушке, подлинно нежные чувства. Трудно смириться с тем, что девятью ночами на Камчатке, а еще четырьмя ночами в Гродно, а еще той ночью в поезде, после скупки, весь свой лимит всепоглощающего счастья, даже и не осознавая, что это и есть счастье, они исчерпали…

И еще потому засомневался, что глаза его невольно искали то, чего в салоне самолета не могло быть в принципе, – серебристый блеск Наташиных волос.

Влада не сомневалась, что родит легко, без осложнений; даже на обезболивание, согласилась только после долгих уговоров своего врача.

Нет, не боялась она ничего, не было ни одной причины бояться, но откуда-то взявшаяся тревога нарастала. Стасу она о ней не говорила, старалась держаться, как хранительница очага при добытчике-муже. Охотнее прежнего внимала его рассуждениям и охотно смеялась шуточкам, особенно неудачным; обращалась к нему «кормилец ты наш» и искренне радовалась тому, что долгожданное обручальное кольцо больно стискивает ее чуть отекший палец – в минуты осторожной, дабы не навредить плоду, близости эта боль напоминала ей о временно ставшем невозможным обхвате медвежьих лап.

Однако тревога возникала, как квартирная пыль, которая, словно бы назло, охотнее всего ложится там, где влажная губка прошлась особенно тщательно. Как можно было, например, цепляться за такую совсем уже ерунду, как интонация, с которой Стас спрашивал каждое утро, кивая на аккуратно растущий живот: «Как там наша девочка?» Тем не менее зацепилась именно за это и думала, что в том, как он произносит «наша девочка», много любви, но вот в странно произносимом слове «там» будто бы звучит желание, чтобы оно не превратилось в слово «здесь»; чтобы девочка, будущее имя которой – Леа – выбрал он сам, так «там» и оставалась, ибо «здесь», вовне заботливой матки, безопасного места