Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

более что хорошо знакомая дорога ранним утром будет пуста: возьму налево, на Рю-де-Коммюно, затем направо, в сторону Рю дю Кло, за две минуты проскочу свободный от светофоров и поворотов километр по Рут де Шайли – и в зеркале заднего вида исчезнет блекло-оранжевое здание с башенкой comme une balise…»[68]

Совсем еще недавно, в те времена, когда она считала Рукотворного даром судьбы, когда его вывихнутая на Камчатке нога вспоминалась ею как призванное сблизить их несчастье, а не как сатанински хитрое испытание ее стойкости и неспособности предавать, когда мельница, упорно делающая свое ставшее никому не нужным дело, была символом их с Рукотворным верности друг другу – верности вопреки всему и несмотря на… когда скупка акций вспоминалась как единичное грехопадение, необходимое, чтобы жить безбедно и родить кучу детей, которым не грозила бы никакая эпилепсия… когда лекция в Праге была неприличным жестом гения в сторону крыс-трупожоров, разжиревших на руинах павшей страны… Совсем еще недавно, в те светящиеся от переполнявших ее иллюзий времена, она часто мечтала, как Рукотворный добудет наконец столько денег, что перестанет участвовать в биржевых безобразиях и купит этот дом. Станет проводить рассветные и закатные часы на вкруговую застекленной веранде «маяка» и писать что-нибудь гениальное. Не все же ему восхищаться чужой гениальностью, пора и свою собственную миру продемонстрировать!

Детям на веранду вход будет запрещен – чтобы не отвлекали.

«А мне? Неужели тоже запрещен?» – ластилась Влада к своему ленивому, доброму сенбернару… А теперь бежит от него…

И вот уже в зеркале заднего вида исчезло блекло-оранжевое здание с башенкой comme une balise… Полицейская машина с мигалками не появилась, сирена не взвыла – можно считать, что они с Леа уже чуть-чуть сбежали.

– А почему мне-то вход на веранду будет запрещен? Я же буду вести себя тихо…

– На французском берегу, куда кальвинизм не проник, такая же башенка была бы круглой, здесь же она выложена шестиугольной.

– И что?

– А то, что на французском берегу она выглядела бы фаллическим символом…

– Какая прелесть!

– Вот-вот! Как только ты появишься на веранде, мне станет казаться, что я не в храме возвышенных размышлений, а на французском берегу.

– Ой станет, ой станет!

Это же была такая веселая игра! Не хотела она его ежеминутно! И ежечасно не хотела – вполне хватало ночей. И не приманивание этого гения считала целью своего существования, а служение ему и их детям… Размечталась! Дворняга, безотцовщина, падчерица при родной матери, несостоявшийся геолог, так и не прочитавшая Ницше и Сартра недоучка! А еще и носитель генетического уродства, внедрившая чудовищную болезнь в свою несчастную дочь; дура, сумевшая в прилепившемся к ней на Камчатке вахлаке разглядеть гения, но не сумевшая предугадать, что для нее и дочери он станет злым гением…

Что ж, зато теперь, чтобы убежать от него, она переплывет Женевское озеро, пересечет пол-Европы и окажется там, где им, дворнягам, только и место – в глухом переулке имени глухого Бетховена, где Леа навсегда будет спасена от колес черного «Ленд Крузера», заранее, по воле злых звезд и наущению злой ведьмы Тамиллы, припасенного Рукотворным.

«Но хрен вам всем! – думала она, вцепившись в баранку автомобиля так, словно готовилась яростно изгрызть ее, так же как в детстве, изголодавшись, изгрызала старые сушки. – Хрен тебе, предатель Рукотворный! И тебе, ведьма Тамилла! И вам, проклятые звезды моей и доченьки судьбы! Мы все равно сбежим! Или сдохнем!»

И уже представляла, как они укроются в переулке имени того, кто был генетически отягощен даже не эпилепсией, а сифилисом, но сумел все перетерпеть и доказать, что на таких больных дворнягах держится мир.

Эпизод восьмой

Мифом о нежном герое… веет от его тихого образа, и, как серафим, витает он над нашим тяжелым и смятенным миром.

Стефан Цвейг

Стас. Меня до сих пор трясет, когда это представляю: май, вода градусов шестнадцать, а проплыла она километров восемь, не меньше.

Джей Ди. Неужели девочка ни разу не заплакала?

Стас. Кто теперь это может знать? Может быть, плакала все время, и это Владу, наоборот, подстегивало, вместо того чтобы заставить опамятоваться… У капитана одного из пяти курсирующих по озеру колесных пароходиков был бинокль с десятикратным увеличением. Он разглядел за спиной Влады головку ребенка, вызвал полицию, и когда подоспел полицейский катер, Леа от переохлаждения признаков жизни уже не подавала. Хотя при вскрытии потом выяснилось, что еще дышала… На требование немедленно подняться на борт Влада спросила: «Разве мы еще в Швейцарии?» – наверное, пересечение этой абсолютно условной линии в ее помраченном сознании отождествлялось с успешным бегством…

Джей Ди. От кого, от чего?!

Стас (с трудом). Наверное, от меня… потому что когда ей ответили утвердительно, она крикнула: «Рукотворный, живыми мы тебе не достанемся!» И нырнула…

Один из полицейских, опытный подводный пловец, нырнул с аквалангом и сумел перехватить ее на довольно большой глубине. Была едва жива, но отбивалась, стремилась погрузиться еще глубже… Она иногда говорила, что из всех возможностей убить себя признаёт лишь способ Мартина Идена…[69] Посмеивался, думал, выпендривается… Я вообще слишком часто над нею посмеивался.

Дознавателей было двое: пожилая, расплывшаяся тетка и атлетически сложенный, словно бы в укор патронессе, молодой парень. «Дочь спасала… – втолковывала им Влада, – и себя, конечно, тоже. Так дочь-то без меня как, по-вашему, вырастет? Круглой сиротой, что ли? Да нет уж, хватит того, что я сама сиротством объелась! Хорошо еще, добрая бабушка у меня была, а у Леа я одна, и за мать, и за отца, и за бабушек-дедушек. И единственным способом спастись было добраться до безопасного места. До Воронежа, знаете такой город? Не знаете?! – и подумала, что придурки они позорные. – До переулка имени Бетховена добраться, хоть композитора такого знаете?»

Слава богу, композитора такого знали!

«Там бы нас Рукотворный точно не достал… Кто такой Рукотворный? – главный наш с Леа враг, мой муж, но не ее отец… Отстаньте от меня, какая вам разница, кто ее отец?! Дело в том, что в переулок Бетховена “Ленд Крузер” не втиснется… Что значит, какой “Ленд Крузер”? – вы мозги-то включите! – тот самый, что мою бабушку убил. Дождался приступа эпилепсии – и наехал! Потому что им Тамилла и Рукотворный дистанционно управляли. Но Рукотворный раньше был хороший, честное слово, а потом попал под влияние звезд и ведьмы Тамиллы и теперь на 66 процентов состоит из мирового зла…»

Налившаяся молоком грудь уже болела и горела, и она потребовала: «Срочно принесите Леа, ее кормить пора!»

Стас. Позже, на дисциплинарной комиссии, этот идиот