Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Перенеся тот факт, что Николь послала его к чертям собачьим, с подобающей мужчине сдержанностью, Морис вскоре выгодно женился. Жена его внесла, в качестве свадебного подарка, полную сумму долга на банковский счет Стаса; по ее же настоянию был нанят официант, и обожаемый муж почти перестал выходить из комнатки, где «ведет дела» – то есть проверяет счета и скучает.

Но в течение любого буднего дня одно событие заставляет Мориса отвлечься от «ведения дел»: в четверть второго, поднеся Стасу первую чашечку кофе, официант вглядывается в окна отделения банка Lombard Odier, после чего спешит в комнату шефа с сообщением: «Смотрят!» Это означает, что служащие банка наблюдали за приходом Стаса и теперь не сразу расходятся по рабочим местам; это означает, что в пять минут шестого клерки, как бы они ни спешили, завернут в кафе, – хотя и заворачивать-то не надо, просто толкнуть соседнюю дверь или, если на дворе не зима или холодно-слякотное межсезонье, не проходить мимо веранды, – и примутся в очередной раз обсуждать: «Неужели же вот так, до самой смерти?», «Что, он никогда не болеет или превозмогает гриппы, не укладываясь в постель?», «Способен ли на подобное кто-нибудь, кроме сумасшедших русских мужчин и сумасшедших японских собак?» – про пса породы акита-ину заговорили после того, как фильм с участием Ричарда Гира исторг слезы у миллионов зрителей во всем мире[71].

А к половине шестого в кафе потянутся прочие посетители: жители Веве и туристы, которым гиды про Стаса иногда рассказывают, – потянутся, чтобы задать официанту, друг другу и Господу Богу все те же вопросы.

В этот раз Сэлинджер заговорил на русском – медленно и затрудненно.

– Ты, я вижу, и здесь стал легендой, Рукотворный. Или не замечаешь того?

А Стас ответил на «английском English», который показался старомодным даже Джей Ди, мастодонту из очень-очень прежнего поколения.

– Я не настолько отрешен от мира, чтобы не замечать. Хотя все на редкость деликатны: максимум что себе позволяют, – поздороваться. И в СМИ о Владе и обо мне – ни слова, Николь, та экзальтированная девица, оказалась права… А ты, наверное, написал о нас роман?

– А зачем же я, по-твоему, приехал?

– Со мной повидаться. И поговорить на этот раз по-настоящему.

– Как ни странно, и это тоже. – Джей Ди не выдержал напряжения, перешел на английский; на американский английский, на тот, который во многом и сложился благодаря его текстам. – А кроме того положил рукопись в сейф банка, откуда на тебя сейчас глазеют.

– А нельзя ли прочитать обо мне и моей жене хоть несколько страниц?

– Рукопись можно будет достать и опубликовать нескоро – таково мое нотариально заверенное распоряжение, и оно не отменимо. Теперь уже даже мною.

– Ладно, дождусь…

– Тогда уже с завтрашнего дня начинай избавляться от лишнего веса и перестань заглатывать столько кофе: дожидаться придется тридцать пять лет. Сейф откроют в столетнюю годовщину того, как мы с Хемом надирались в Париже, и он предложил завопить «Достиг!..» на весь свет, этот и тот, если какая-нибудь из наших вещей будет сделана на уровне Толстого. И мне почему-то кажется, что дух Хема прокричит там моему духу: «Достиг!..» – и я отвоюю наконец мою Леа у твоего деда. Все-таки мою, кто бы что ни думал. …Но расскажи, как ты жил с того дня, как мы здесь три с лишним часа смотрели друг на друга. Только учти, у меня уже нет сил на долгое общение, даже молчаливое, наверное, скоро умру.

Где-то с месяц назад директор клиники попросил Стаса задержаться после вечернего посещения. Пригласил в кабинет, старая дубовая мебель в котором решительно отвергала прогресс, раскручивающийся, как камень в праще Давида. Потому, наверное, и профессор, заведующий отделением, где находилась Влада, так любовно поглаживал на коленях полы халата, явно перешедшего к нему от очень далекого предшественника, но до хруста накрахмаленного и белого, как вершина Монблана.

– Мы в последнее время, – порадовал он Стаса, – очень осторожно заговорили о неожиданно возникших благих изменениях в состоянии вашей жены. Она несомненно реагирует на французскую и немецкую речь, она стала тщательно причесываться перед свиданиями с вами. Мы заменили ей умывальные принадлежности на более изысканные и мыло на более пахучее и красивой формы – это ее безусловно порадовало. Не подскажете, какие духи она любила?

– Pure Poison[72] от Диора, – ответил Стас. – Она смеялась, когда я спрашивал, почему именно эти: «Потому что мечтаю стать ядовито красивой».

– Отлично! Мы попробуем поставить в ванной совсем маленький флакончик.

И через день Стас уже наслаждался любимым ароматом, истончающимся и исчезающим, как последняя крупная льдина на вскрывшейся реке… Но потом Влада опять растирала за ушными раковинами по крохотной маслянистой капле, – она и раньше расходовала духи чрезвычайно экономно, – и аромат возвращался сжимающим сердце воспоминанием.

Так продолжалось недели полторы, потом Стаса опять пригласили в кабинет директора.

– У нас странные новости, не очень понятно, хорошие или плохие, – сообщил профессор, – несколько дней назад ваша жена попросила – причем, на французском! – принести ей копию иконы Казанской Богоматери, очень почитаемой, как мы узнали из интернета, у вас в России. И теперь часто молится, стоя перед нею на коленях и произнося одну и ту же фразу… мы записали, послушайте, это действительно молитва?

Стас услышал голос Влады: «Матерь Божья, смилуйся, забери меня обратно. Матерь Божья, забери меня обратно…» – и ему стало тревожно.

– Следите за нею пристальней, – попросил он. – Боюсь, могут возобновиться попытки суицида.

А под вечер следующего дня солнце нежданно-негаданно заволокли грозовые тучи, но разрешение накапливаемого в атмосфере возбуждения долго откладывалось, томя неизвестностью.

В этих искусственных сумерках Влада, не забравшаяся, против ожидания, на колени к Стасу, а усевшаяся напротив него, выглядела будто бы изображенной на будущем своем портрете, если бы довелось ей дожить лет до шестидесяти. Эта женщина порадовала бы увидевшего портрет пусть слегка морщинистой, но здорового цвета кожей, и сверкающими глазами, и густыми, хотя и седыми, волосами.

Но тому, кто рассматривал бы портрет очень пристально, явились бы и спрятавшиеся в чуть опущенных уголках губ сиротство, и метания в поисках своего единственного, и разочарование в этом единственном. И долгие годы обретения простой, но ускользающей мудрости, заключающейся в том, что единственный – это не статуя божка, разбивающаяся, когда вдруг падает с пьедестала, а тот, кто появляется во всех твоих двенадцати жизнях для сотворения в них музыки и какофонии, радости и боли.

– Рукотворный, – шептала она, и Стасу казалось, будто этот шепот обуздывает и готовые вот-вот сверкнуть молнии, и готовый вот-вот раскатиться гром, – я ведь так старалась, чтобы ее головенка была поверх воды, и