Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

сейчас очень кстати вспомнила, что даже в знаменитой австралийской руде, добываемой злодеями-каторжанами, доля железа чуть меньше – 64 процента! Теперь остается напрячься и вспомнить, сколько именно среди залежей КМА есть этих необыкновенно богатых руд… Обязательно надо вспомнить, пользуясь тем, что Леа ненадолго перестала надрываться в плаче, предвещающем близкий приступ, похожий на эпилепсию. Что ж, пока обошлось… Но она, мать, обязана расплатиться за эту милость сил добра тем, чтобы вспомнить, – вот!.. Более тридцати миллиардов тонн, вот сколько их, внешне обычных, но напичканных железом, как Рукотворный – злом! Отсюда следует, что он, с помощью ведьмы Тамиллы, прочитал по звездам страшную правду: она, Влада, ни о чем таком не подозревая, носит в себе приводящее к эпилепсии генетическое проклятье!.. Поэтому Леа закатывается не просто так, что бы там ни говорили врачи, которых ведьма Тамилла запугала местью звезд, а Рукотворный соблазнил неправедно добываемыми деньгами.

И как же она не поняла раньше, что нельзя жить на неправедные деньги Рукотворного! Что нельзя было расплачиваться с Олегом неправедно добытыми деньгами! Что нельзя было в часы, когда положено горевать по вырастившей ее бабушке, чувствовать себя счастливой, услышав: «Да, я тебя люблю!»

И теперь эти непреложные «нельзя! нельзя! нельзя!», которые она, Влада – дура, дворняга, плевочек Природы – заменила на «авось, можно!», расправились не с нею, а с ее бедной дочерью! – с которой, как наконец-то стало понятно, Рукотворный, это 66-процентное воплощение мирового зла, нежен только для того, чтобы погасить ее материнскую тревогу, чтобы она поверила, будто бояться нечего…

– Вот видишь, – шептал Стас, укладывая Леа в кроватку, – надо брать ее на руки с любовью и очень обыденно, а не так, будто выполняешь поручение высших сил и боишься, что не справишься.

И поразился, как старательно, с риском вывихнуть шею, жена отворачивает голову – только бы случайно на него не посмотреть.

Утомленный ночным анализом сделок на Нью-Йоркской бирже, Стас спал крепко.

Леа, всосавшая ночью молоко, впитавшее в себя выпитый накануне Владою виски, тоже не просыпалась.

Тем не менее беглянкам шуметь не полагается, и потому собиралась она быстро и бесшумно. Натянула гидрокостюм, который у сосков тут же стал влажнеть от бесперебойной работы «молочной фермы». Пакет с минимумом документов и разновалютной пачкой денег удачно поместился на животе, тем более что несносно длинные купюры евро она накануне предусмотрительно укоротила маникюрными ножницами.

Девочку уложила в рюкзак, только ее головка торчала наружу… и вот так, на цыпочках, не присев на долгую и опасную дорожку, она пошла. Захватив легкую коляску, – это было хитро придумано: Рукотворный, проснувшись, решит, будто мать с дочкой на набережной, просто вышли подышать свежим воздухом. Спустилась на лифте и вышла на улицу, не обратив внимания на тактичную фразу консьержа: «Мадам, не слишком ли вы легко одеты для столь прохладного утра?»

Маршрут был намечен еще вчера: вплавь до городка Сен-Жингольф, который франко-швейцарской границей делится ровно пополам.

Там, в единственном из многочисленных городков на берегу Женевского озера, есть песчаный пляж с кабинками.

В одной из них надо будет скинуть гидрокостюм, быстро покормить Леа, мигом сцедить остатки молока на песок, – как занятно представлять эту белесую лужицу на утрамбованном многими влажными ногами и оттого ставшем коричневатым грунте! – сменить дочери памперс, а на себя, прямо на голое тело, напялить водолазку и джинсовые шорты; все это уже уложено в том же рюкзачке, в котором все еще будет спать ее захмелевшая девочка, – ей, защищенной шмотками и маминой спиной, будет мягонько и тепло. Потом надо пересечь границу, купить в ближайшем, но уже французском магазинчике белье себе и Леа. И широкую джинсовую юбку, – непременно широкую, в которой кривоватость ее ног будет не так заметна, а ведь именно эту кривоватость Рукотворный укажет полиции в качестве особой приметы, ибо нет у нее никаких других особых примет. Непременно укажет, она научилась предугадывать его враждебные действия, она отлично помнит, что у всех прочих сук, на которых он облизывался, ноги ровные: у ведьмы Тамиллы, например, или у той высветленной проститутки, что в Праге так молитвенно слушала его бредовую лекцию… Оп-па! Не к ней ли в Калифорнию затрусил выхолощенный жеребец Рукотворный?!

Впрочем, теперь-то какая разница!

Но не отвлекаться, надо мыслить стратегически!

Оказавшись под французской, а не швейцарской юрисдикцией, они с Леа, путая следы, устремятся не на северо-запад, в Париж, а на северо-восток, через Страсбург, – в Дюссельдорф. Оттуда, рейсом «Аэрофлота» в Москву – это уже почти безопасность, родина-уродина их не выдаст.

Однако полная безопасность им будет обеспечена только в Воронеже, в переулке Бетховена, во внешне неказистом, однако вполне еще прочном доме. Где всегда можно упросить хозяйку включить водонагреватель АГВ пораньше, в тот самый день, когда солнце впервые не справится с ночным холодом – и девчонки-одногруппницы, кляня свои ТЭЦ, оттягивающие начало отопительного сезона, позавидуют им с Дашкой. И спросят: «Как это вас угораздило набрести на переулок Бетховена?», на что им можно будет ответить эдак снисходительно: «Да я с детства от “Лунной сонаты” кайф ловлю!»

Подружка Дашка (на самом-то деле, Рита, но, безропотная, так навсегда Дашкой и оставшаяся) будет вести хозяйство, чтобы им с Леа переулок Бетховена покидать вовсе не надо было; а в переулок Бетховена, в этот самый глухой переулок города, как называл его Рукотворный в те дни, когда зла в нем еще было не кошмарные 66 процентов, а, что нормально для обычных людей и обычных железистых руд – 25–30 процентов… так вот, в необыкновенно узенький переулок Бетховена ни один черный «Ленд Крузер» въехать никогда не сможет, и Леа, с ее эпилепсией, не погибнет под тяжелыми колесами.

Все было продумано во время прошедшей ночи, пока аккуратно, маникюрными ножницами, укорачивала несносно длинные купюры евро.

Рукотворный, когда ему расскажут, что на ней ничего, кроме гидрокостюма, надето не было, легко догадается, что они с Леа пустились вплавь. Однако решит, что стартовали они с набережной Веве – и тут-то она его перехитрит, примчится в Монтрё и войдет в воду с круглого, с дощатым полом понтона, с которого когда-то, под его аплодисменты, ныряла безукоризненной ласточкой. Сейчас нырять будет нельзя, Леа ударится головкой и у нее начнется приступ – придется медленно и аккуратно, как сейчас укорачивает купюры, спуститься в воду по лесенке.

«Расстояние по воде от Монтрё до Сен-Жингольфа на километр больше расстояния от Веве, но я хитрее тебя, Рукотворный, и возьму значительно севернее! Через час с небольшим, – а что для меня час с небольшим, проплыв семь километров, – а что для меня семь километров! – я пересеку проходящую по воде франко-швейцарскую границу, и науськанная тобою полиция Веве станет бессильной! А семь с половиной километров от Веве до Монтрё одолею всего за десять минут, тем