Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Впрочем, беспокоясь о подобных никчемностях, она словно бы охраняла психику от других, по-настоящему страшных, вопросов: почему все же муж решился на стерилизацию?! чего он так боится?! что такое нашептали ему звезды через Тамиллу – брюнетку настолько жгучую, насколько пристало быть разве что ведьме?

Все прошло на удивление гладко, однако страхи и тревоги будто бы нетерпеливо поджидали Владу за воротами клиники.

Кормить она решила сама и все ждала, когда же нахлынет воспетое на стольких прекрасных страницах счастье материнства. Однако режим функционирования «молочной фермы» давался ей с каждым днем все труднее и все более тираническим казался комочек плоти, в котором она не находила ни одной своей и, естественно, Стаса, черты. Череда примитивных, отупляющих действий: покормить, уложить, сцедиться, обработать соски, свалиться в дурман кратковременного сна, вскочить при первых же шевелениях и покряхтываниях, смазать опревающие складочки, сменить памперс, непременно подумав: «А как же раньше-то мучились, с подгузниками и пеленками?!», опять покормить… А муж, некогда столь трогательный в редких попытках заняться домашними делами, теперь раздражает бестолковой старательностью и предложениями найти няню. Как будто посторонняя женщина проявит большее тщание в обращении с существом, подчинившим все дни и ночи Влады своему стремлению не просто жить, а жить, властвуя! С существом, которое при малейшем промахе Влады, или сиделки, или няни, служанки, рабыни, – закатывает гневный плач.

А кстати, почему это существо… почему ее Леа так часто и так надолго закатывается?

Когда Владу, некогда неутомимую, словно бы расплющивала усталость, к глухой неприязни к ребенку и мужу прибавлялось презрение к самой себе. И вспоминались слова бездетной сотрудницы ее туристического агентства: «Нет-нет, мадам, лучше завести собаку! Три-четыре месяца возни с ее лужицами и какашками, потом целых пятнадцать лет она любит вас беззаветно и преданно, потом тихо и безропотно уходит, и, через полгода вашей светлой печали и разглядывания ее фотографий – новая собака».

Сотрудница, говоря это, не знала, что всего месяц назад Влада со Стасом похоронили Мишку на кладбище для животных под Лозанной, что маленький памятник, на котором едва поместилась надпись: «Сашке, Пашке, Яшке, Мишке и всем, кто оставались верны», уже установлен и что принято твердое решение больше собак не заводить, потому что их преданности друг другу, вполне заслуживающей названия собачьей, хватит на всю жизнь…

Но преданности Рукотворного хватило ненадолго, иначе бы он себя не стерилизовал.

И ее преданности, наверное, тоже не хватило, иначе откуда взялась бы сейчас эта усталость, тяжелая, как наказание за то, что отцом ее дочери стал не тот, кого она любит…

Но ведь любила же она когда-то Олега!.. Да и что ей оставалось делать, Господи?! Черт побери, что ей оставалось делать, когда Рукотворный так подло захотел лишить ее детей?! Найти мачо-производителя? Или, того лучше, заплатить бешеные деньги за ЭКО и получить сперматозоид от биологически безупречного ничтожества, потому что оставить свое семя для подобных манипуляций способно только биологически безупречное ничтожество? Что ей было делать, – дуре, дворняге, плевочку Природы, который все, а прежде всего Рукотворный, стремятся стереть с сияющего лика мира?

…Но почему, почему ее Леа так часто и так надолго закатывается?!

– Никаких симптомов никаких болезней, у ребенка не выявлено, – подытожил педиатр, после того как малышку, изрядно намучив, полностью обследовали. – Здорова как по учебникам, дай-то бог, чтобы и дальше так!

– Повышенная тревожность, ничем конкретным не обоснованные страхи – классические проявления послеродовой депрессии, – вещал психиатр после осмотра Влады. – К сожалению, эта симптоматика, раньше крайне редкая, в последние несколько лет встречается у первородящих все чаще, а медицина пока научилась ее лишь фиксировать. Однако время и чуткость близких излечивают полностью. И еще максимально долгие прогулки…

– Пойми, родная, – пытался убедить жену Стас…

– Я тебе не родная, иначе бы ты не сделал то, что сделал.

– Влада, мой поступок – в прошлом, я же сейчас говорю о настоящем и будущем. Леа плачет не оттого, что ей плохо, а оттого, что чувствует, как плохо тебе. Дай мне ее, и ты увидишь, как быстро она успокоится…

– Только посмей уйти с нею в другую комнату! Успокаивай на моих глазах…

– Ты что, считаешь?..

– Да, считаю тебя способным на все!

Он и это стерпел. Взял ребенка на руки, принялся носить по комнате, напевая из Окуджавы – то, что хотел, безуспешно борясь со сном, спеть Владе еще на Камчатке: «К чему нам быть на “ты”, к чему? Мы искушаем расстоянье…»

Леа, казалось, начала прислушиваться, уже и плач как-будто перестал быть плачем, а превратился в тихую жалобу на то, что нехорошо так поступать с маленькими и беспомощными: желудок вкусным молочком наполнить, заветные местечки ароматным кремом смазать, в сухой памперс облачить, а уснуть не давать… И почему не давать? Да потому, видите ли, что когда мир угрожает чем-то страшным, спать нельзя. Только ведь маленьким и беспомощным нет до этого никакого дела, раз уж большие и деятельные взялись их рожать и хранить.

Девочка спала и даже пыталась во сне изобразить что-то вроде улыбки, которая, впрочем, по неумелости мимических мышц, больше походила на осуждающую гримаску: мол, и нам, маленьким и беспомощным, тоже нужно очень немного, и вы, большие и деятельные, не делайте, пожалуйста, вид, будто не понимаете, что именно нужно, и не усложняйте, и гоните прочь дурацкие мысли о каких-то там Ницше и о серебристом блеске каких-то там волос…

И Стас в очередной раз совершенно искренне осудил себя за то, что, сказав в самолете Владе «Я тебя люблю», подумал, что лезет в петлю за то, что не прогнал прочь воспоминания о Калифорнии… А осудив, прогнал их немедленно и тоже в очередной раз.

Покачивая крошечный сверток, думал, что всем своим 140-килограммовым телом готов расшибиться в огромную лепешку, лишь бы он не пропал, это сверточек; и только где-то отдаленно, совсем уже на краешке сознания, промелькнул последний куплет любимой его песни, который предостерегал, и не зря, оказывается, предостерегал…[67]

А Владу, ревниво отмечающую, как Леа под заунывное пение Стаса успокаивается, буквально скручивало ощущение, будто вокруг разбрызган напалм, готовый пожрать огнем все вокруг так плотоядно, как способно пожирать только само зло.

Она бы одолела это ощущение, как научилась одолевать вирусные инфекции, но почему-то не могла собрать необходимые для этого внутренние силы, почему-то крепла невесть откуда взявшаяся уверенность, будто наизусть знакомый ей вахлак Стас, этот кажущийся добряком гигант Рукотворный, есть несомненное средоточие того самого зла. Даже более того: средоточие самой высокой концентрации, подобное невиданному содержанию железа (66 процентов!) в некоторых рудах Курской магнитной аномалии.

Она ведь училась на геофаке и