Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Но, более того, в этот странный августовский день на щеках подружки-невесты рдели конечно же не румяна (яркий макияж Николь считала уделом шлюх), а самый настоящий румянец – румянец той отчаянной решимости, с какой взбунтовавшаяся паства обвиняет некогда считавшихся праведными иерархов в посещении тайных притонов.

Морис (громко и торжественно). Месье Сэлинджер, ваш визит в мое кафе – это грандиозное для меня событие, поэтому я и попросил мадемуазель Николь, лучшую журналистку кантона Во, сделать несколько снимков на память.

Тут только заметил, что, вопреки его ясным указаниям, эта чуть было не опоздавшая дура принеслась с пустыми руками: ни фотоаппарата, ни камеры, ни даже подаренного им недавно безумно дорогого мобильного телефона, делающего снимки, правда, довольно плохого качества… И выругался мысленно, и поклялся – в который уж раз! – дать ей отставку немедленно.

Джей Ди (громко и неприязненно). У меня – скверный французский, однако надеюсь, мое заявление будет вам понятно. В Европе я – по личным делам и не заинтересован в том, чтобы публика об этом знала. Не общаюсь с представителями прессы, поэтому на появление в средствах массовой информации, включая интернет, фотографий с моим изображением, не находящихся в распоряжении моего агента, давным-давно наложен запрет. За попытки его обойти ваши хозяева и вы лично, мадемуазель, будете подвергнуты большим штрафам. Всего доброго!

Стас поднялся: быть свидетелем перепалки между человеком, который сорок три года разжигает любопытство поклонников, но упорно не признает себя медийной персоной, и настырной представительницей этих самых медиа ему совсем не хотелось, да и пора было отправляться к Владе… Однако Николь обратилась к нему так умоляюще, что уйти он не смог.

Николь. Минуточку, месье Стас… кажется, вас зовут именно Стас… задержитесь ненадолго! Каюсь, когда Морис сказал мне, что в его кафе каким-то чудом забрел Сэлинджер, клятая журналистская привычка заставила сорваться с места – и плевать бы мне и редактору было на любые штрафы: уже завтра утром фотографии мэтра во всех ракурсах красовались бы на первой полосе. Но потом вспомнила, что в это самое время вы, месье, поглощаете здесь огромное количество кофе, что губительно для сердца, поэтому, умоляю вас, покажитесь врачу! И подумала: «Судьба! К черту сенсацию, пора ему сказать!» Подумала, что не желаю гоняться за свежими снимками и невнятным бормотанием человека, который не может не знать, как, прочитав его вещи, молодежь мучается: отвергать ли окружающую нас мерзость подобно Холдену Колфилду, пустить ли себе пулю в лоб подобно Симору Глассу или смириться и жить, как все? К примеру, так, как это получилось у легендарного автора, который использовал дарованный ему громадный талант, заколотил кучу бабла на том, что задал человечеству ряд проклятых вопросов, потом не дал ответа ни на один их них, послал всех к черту и ушел медитировать… Как же это удобно, боже мой! Какую долговечность сулит, ведь можно же дожить не только до девяноста, но и до ста, если вести себя умненько, а не так, как, скажем, наивный Сартр, который без конца ввязывался – ради тех, кто спрашивал его о чем-нибудь важном, – в бессмысленные бои то с дьяволом, то с Богом… О, я тоже бы хотела заколотить достаточно бабла, а потом навсегда удрать в созерцание собственного лобка, да вот, таланта, к несчастью, нет! Приходится поэтому заниматься плохой журналистикой. А для того, чтобы не одуреть от плохой журналистики – заниматься плохим сексом с Морисом, а чтобы не одуреть от плохого секса – мечтать впасть в какое-нибудь высокое безумие или хотя бы поверить, что оно вообще существует… Не в сумасшествие впасть, месье, теперь ведь модно быть слегка сумасшедшим, теперь каждый второй лечится от неврастении, истероидности, депрессии или аутизма, а в безумие впасть, в настоящее, бросающее вызов всему устоявшемуся безумие. В то, которое исчезло из мира, простите, месье, бога ради, что я вас задерживаю! Но меня буквально распирает, месье, и я не могу не сказать, что сумасшествие вашей жены – это всего лишь крайняя степень сумасшествия каждого из нас, желающего убить отца, или мать, или детей, или себя, в конце концов… Но ваше безумие – о! оно божественно высоко! На всю жизнь привязать себя к ежедневным, да что там, дважды в день, посещениям безнадежно отошедшей от реальности любимой… Месье, на это способны только описанные Достоевским идиоты… Месье, местные жители восхищаются вами и относятся к происходящему, как к чуду, уверяю вас! И ни одно журналистское перо, каким бы продажным оно ни было, не посмеет написать о вас ни слова; ни один язык, сколь бы трепливым и сплетнявым он ни был, не посмеет громко сказать о вас – только благоговейным шепотом, месье… Простите меня, что плачу… берегите себя… не пейте, пожалуйста, так много крепкого кофе!

И убежала, рыдая почти в голос, и волосы словно бы мигом взвихрились под струйками чистого альпийского воздуха. И напомнили Стасу и непокорную копну Влады, склонившейся над микроскопом в комнате для камеральных работ Анавгайской геологосъемочной партии. И еще напомнили колыхающиеся в толще воды Наташины волосы, словно бы помогающие ей удерживать голову на поверхности всегда неспокойного Тихого океана.

А Морис, приоткрыв рот, смотрел вслед Николь и думал потрясенно, что не он дал ей отставку, а она – ему.

И не заметил, как Сэлинджер, широким щедрым жестом бросив на столик стофранковую купюру, пошел в ту же сторону, что и Стас; не заметил, как он прошел мимо «порше», в который тот усаживался, и сказал вслух, впервые в жизни выговаривая русские слова, написание которых отлично помнил с тех времен, когда учился читать Толстого в подлиннике…

Не «Прощай, Рукотворный!» сказал, а «До свидания, Рукотворный!», поскольку был уверен, что свидание с внуком Леа состоится еще раз.

Эпилог

Через три года, в тот же день – 27 августа, Стас, направляясь к излюбленному своему месту на летней веранде все того же кафе, увидел Сэлинджера, который сидел в точности там же, где и при первой их встрече.

И вновь прихлебывал воду, а на поверхности стола красовались бумажные кружочки, которые подкладывали под принесенные ранее высокие стаканы.

И явно ждал…

Стас пригубил кофе и поморщился: не та крепость и не тот вкус, хотя рост цены неуклонен, как подъем вод альпийских рек даже после малоснежных зим. Следовало бы возмутиться, но еще прибавившему за прошедшие три года в весе Стасу было лень это делать, он лишь подумал, что в какой-нибудь из ближайших дней обязательно