Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

оказалась удивительной: ребятишки хорошо успевают в школе да еще и неплохо выучились болтать и скандалить по-русски. Однако больше месяца побыть в Веве им не получается: сорванцам быстро надоедают вдоль и поперек изученные ими ближайшие окрестности, а пуститься в дальнюю дорогу не дает странная манера обожаемого «дяди Стаса» дважды в день исчезать на пару-тройку часов.

На вопросы, что это у него за работа или повинность такая дурацкая, Наташа коротко отвечает: «Так надо», однако, во имя предотвращения бунта, приходится второй каникулярный месяц проводить, путешествуя шумной ватагой по экзотическим уголкам планеты, благо денег для этого более чем хватает: к Наташиным добавляются щедрые взносы Стаса.

Но время идет, и взрослеющие мальчишки ответом «Так надо» удовлетворяться скоро перестанут; нужно будет им объяснить, почему именно так надо.

Стас часто думает над этим по вечерам, наскоро поев какой-нибудь полуфабрикатной бурды и застыв в специально для него, на заказ, сделанном кресле.

В этой полудремоте он думает, что Ницше, конечно, был гениальным провидцем и не зря опасался всего аполлонического, потому что оно, выставленное на потребу, неизменно становится пошлым: ну завоюет мир легенда о «неземной» их с Владой любви, непременно обрастет сантиментами и фальшью – и вот ради этого он жертвует своей единственной жизнью? Ради того, чтобы Сэлинджер получил сюжет для своего, пусть даже и гениального, романа – жили они с Владой? Да фактически уже и прожили, хотя им всего-то по сорок семь…

Однако следом, все в той же полудреме, приходит трезвое, даже безжалостно трезвое, осознание того, что из него, из Стаса, никто по-настоящему значительный не получился бы; что стал он тем, кем рожден был стать: удачливым инвестором, зарабатывающим достаточно денег для того, чтобы одну из любящих его женщин пожизненно содержать в страшно дорогой клинике, а другой – помогать растить приемных детей в традиционной русско-азербайджанско-еврейской манере, то есть слепо-любовно и бездумно щедро.

Однако, осознав, утешает себя, что и это, ради чего рожден, – не «всего лишь».

Что и этого немало.

Немало – пусть даже так говорит не Заратустра, а он, Стас!

Звонит Наташа, желает ему доброй ночи.

– У вас там утро, – неизменно вспоминает он, с трудом выходя из полудремы. – Твои бандиты уже встали?

– Наши бандиты уже встали.

– Не представляю, как ты с ними справляешься.

– Как? – переспрашивает она. – Радостно!

И после ее звонка он засыпает все в том же кресле, зная, что ему приснятся, один за другим, три сна.

В первом, самом глубоком и длительном, он увидит, как в густом тумане, который мы здесь называем мистическим словом «там», носится мятущийся дух Джей Ди; носится, пытаясь отвоевать свою любимую, не обретенную им на земле; мечется, никак не желая осознать, что в том густом тумане – все со всеми и никто ни с кем.

Стас, сочувствуя, напомнит ему о том, что сейф в отделении банка на улице Жан-Жака Русо вскроется всего лишь через пару с лишним десятков лет – и тогда непременно раздастся ликующее: «Дости-и-и-г!». И дух Джей Ди в очередной раз смирится с тем, что в предназначенной ему, Сэлинджеру, пещере были съедены все предназначенные ему же, Сэлинджеру, бананы; что ничего уже нельзя вернуть и изменить, зато можно благодарно помнить…

Смирится – и от этого спящему Стасу станет радостно.

А во втором сне, уже не таком глубоком, он увидит, как голова Наташи будто бы поддерживается на поверхности океана намокшими, но все равно не тонущими светлыми волосами; что контуры ее худощавого тела в воде едва различимы, зато хорошо видны другие тела: белое, темно-коричневое с бронзовым отливом и светло-коричневое, ближе к желтому, которые нарезают вокруг нее круги, готовые, если не дай бог что, кинуться на помощь. Но помощь не потребуется, Наташа благополучно выйдет на берег, а мальчишки стремглав понесутся к кучке вещей, чтобы схватить и домчать до «ма» кому что достанется: полотенце ли, парео или бутылку с водой.

И Стас словно бы услышит, как она говорит каждому: «Хороший мальчик, хороший!» – так Влада говорила во дворе мельницы тому псу, который умудрялся, растолкав остальных и положив лапы ей на плечи, умыть ее лицо особенно мокрым от счастья языком.

И ему, спящему, будет радостно видеть и слышать все это.

А в третьем сне Стасу непременно приснится, как их с Владой накрывает тот густой туман, который мы здесь называем мистическим словом «там».

Они лежат, не шевелясь и прижавшись друг к другу так тесно, что ветер с Охотского моря не может проникнуть между ними и только окутывает их влажным холодом с незащищенных друг другом спин.

Они безмолвны, зато сосны и ели словно бы шепчут им вслед: «Да, вы уходите, прожив совсем немного, однако уходите вместе, а мы будем жить еще долго-долго, но в одиночестве. И неизвестно, чья доля лучше…»

«Это так, – бешено воет ветер, – это так! Вы уходите, но вместе, а я вечен, но одинок! И еще неизвестно, чья доля лучше…»

А еще Стасу приснится, как, опоздав всего на сутки, приземлится зеленый вертолет с красными звездами на бортах и с плотно зачехленными скорострельными пушками, как из него выскочит невысокий мужчина в длинном кожаном пальто, как долго он будет смотреть на них с Владой, замерзших в обнимку, как отчаянно попытается втереть слезы обратно в глаза, а потом скажет с акцентом: «Клянусь Аллахом, это прекрасная смерть!»

И от этого спящему Стасу станет так радостно, что он проснется еще совсем затемно, перейдет на кровать, будет на ней вертеться еще часа два, потом выпьет кофе, – единственную чашку за день, больше не позволяют одышка и сердцебиение, – просмотрит биржевые сводки, соберется и выйдет из дому, чтобы к одиннадцати часам быть в клинике.

Вместо послесловия

Основа сюжета сплеталась из событий, происходивших с реальными людьми – так, после случайно брошенного: «А вы слышали, что тот самый Стас, который…» не только возник главный герой, но и стало невозможно назвать его другим именем. Иногда же в собеседниках моих вдруг пробуждалось нечто, надежно, казалось бы, спрятанное в глубинах их памяти. Всем им, и вспоминавшим мимолетно, и на удивление откровенным (особенно, Вялте Орехановой), – моя неизбывная благодарность! И особое спасибо Татьяне Свиридовой, составившей натальную карту героини!

Об авторе

Берколайко Марк Зиновьевич, прозаик, драматург, педагог, доктор физико-математических наук, профессор. Автор более 140 научных работ (теория инвестиций; теория функциональных пространств и др.). Член Союза российских писателей.

Родился 8 мая 1945 года в Баку, в 1967-м окончил механико-математический факультет Бакинского университета. С 1968 года живет в Воронеже. Преподавал в Воронежском архитектурно-строительном университете и в Воронежском государственном университете, с 1996-го по 2012 год – генеральный директор и