Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

одела тепло, и в ткань водонепроницаемую завернула. И покормить успела, помнишь тот круглый понтон в Монтрё, с лесенкой, – прямо там и покормила. Она спала, виски-то я накануне хватанула порядочно, но голова у меня была ясная… Как это возможно, скажи: безумная, но ясная, – и все делалось продуманно… А нырнула, клянусь тебе, Рукотворный, не для того, чтобы ее убить, а чтобы вместе с нею умереть, ты это знаешь, правда, Рукотворный?

– Да, – шептал он ответно, – конечно, знаю…

И казалось, что после этого неминуемо должна сверкнуть молния, но нет, шепот Влады пока еще укрощал будущее буйство природы.

– Рукотворный, это ведь звезды тебе сказали, что мне детей иметь нельзя, потому ты и сделал операцию, ради меня сделал, собой пожертвовал. И ничего не сказал, да я бы все равно не поверила… Никогда до конца тебе не верила, наверное, потому, что чувствовала: не заслужила я такого, как ты, это мне Камчатка тебя подарила – просто так, от щедрот своих подарила, как первой встречной, как случайно подвернувшейся…

– Не смей так говорить, – шептал он, – ты в тысячи раз лучше меня, в тебе частичка Христа… А я… если бы ты знала, какое я ничтожество.

И должен был бы грянуть гром, но вновь ее ответный шепот отодвинул приближающуюся грозу:

– Да почему же ничтожество, ведь ты собой ради меня пожертвовал. А больше не надо жертвовать, хватит. Уезжай отсюда завтра же, опять в Калифорнию уезжай. У тебя там кто-то есть, да? Вот и хорошо, к ней и уезжай… Хватит ко мне ходить, больше я не буду к тебе на колени забираться, только вот сейчас… в последний раз… пристрой меня в какую-нибудь здешнюю государственную психушку, мне будет все равно, я Богородицу упросила и ничего больше не буду чувствовать, не буду знать, что девочку свою убила… Забери свои и мои деньги и уезжай, убегай от меня поскорее… Перестань плакать, глупый, лучше обними, чтобы как тогда, в поезде… не бойся, нас не потревожат, я попросила… здесь такие все хорошие, и ты хороший, самый лучший, я вас всех не заслужила… ничего, ничего, в последний раз можно.

Странно, как могло быть так хорошо, если все время плакал, если каждая слезинка, скатывавшаяся на дрожащие губы, была словно бы поминальным тостом: «За то, что было на Камчатке», «За то, что было на мельнице», «За дорогу из Гродно», «За дни и ночи скупки», «За лекцию на веранде ресторана “Каменный Стул”», «За ужин на вилле Бертрамка», «За встречу в женевском аэропорту»… Много слезинок-бокалов довелось испить… а потом, с ее вскриком, все было кончено, – со вскриком, в этот раз прозвучавшим не будто бы, а по сути, всего, из недоступного ему далека, за не видным ему поворотом.

И глаза ее опустели, и его больше не видели.

Вряд ли они вообще что-нибудь видели, – и, будто бы в ознаменование наступления этой ее вечной незрячести, на парк, на Монтрё, на весь кантон Во рухнул ливень, заключивший в себя все бешенство так и не засверкавших молний, весь гнев так и не грянувших громов.

Набежали санитары, увели Владу, набросив на нее блестящий плащ, просторный, как смирительная рубашка… и Стас поехал домой, в их пятикомнатную квартиру с двумя большими детскими…

Даже и не поехал, а помчался, мечтая, что «порше» занесет на извилистой, скользкой дороге…

Но нет, он оказался на диво устойчив, его верный «порше».

…Пил всю ночь, не пьянея, а под утро, впервые с той минуты, как услышал последние строчки «Декабрьского»:

…Но лучше я пойду, а ты мне вслед

Взгляни, как посторонний, – безразлично… –

ему безумно захотелось набрать калифорнийский номер.

И опять Наташа подняла трубку так быстро, будто знала, что позвонит.

– Она спряталась в безумии, – бормотал он, давясь все никак не выплакиваемыми слезами, – навсегда спряталась. И от того, что случилось, и от меня, и от себя. И чтобы меня освободить. А до того к тебе отпустила. Что нам делать? Мы сможем так? Ведь я ее на Камчатке тоже отпускал, каждое утро отпускал, – а она не уходила. Скажи, что нам делать…

– Ты же сам знаешь, что делать, – ответила она, – ты сам прекрасно знаешь, что завтра поедешь в клинику. Точно к одиннадцати. А потом еще точно к пяти. Боясь, что если опоздаешь на минуту, она успеет разбиться насмерть о панорамное окно палаты. Ведь так все будет?

– Да, – ответил он и понял, что больше уже никогда в жизни не заплачет. – Так.

А рассказав все это, Стас заметил, что глаза Сэлинджера сверкают торжеством. И потому спросил, боясь поверить в то, о чем спрашивает:

– У тебя в романе такой финал?

– Да.

– Ты написал его давно?

– Еще в середине весны. Потом три месяца просто правил текст.

– Ты писал этот финал, понимая, что где-то, совсем не здесь, его могут прочесть, а потом, уже здесь, случится в точности так?

– Да. Но разве финал мог бы быть другим?

– Тогда, – сказал Стас, тяжело вставая, – тогда будь ты проклят, Джей Ди!

– Нет, – по-русски, медленно и затрудненно, но все же успел ответить ему Сэлинджер, – нет, тогда будь я славен, Рукотворный! За то, что сделал легенду из всего, что произошло с тобою и твоей женой.

…Через пять месяцев, в январе 2010-го, Сэлинджер умер. Узнав об этом, Стас испытал все же чувство вины за то, что последнее, что он сказал человеку, которого всю свою жизнь любила бабушка Леа, было проклятье.

Время идет.

Влада больше не забирается к Стасу на колени, теперь она просто сидит рядом, безучастно уставившись в какую-нибудь точку.

Он тоже редко на нее смотрит: слишком стремительно и приметно она дурнеет и стареет. Впрочем, зеркало по утрам злорадно указывает ему и на признаки его собственного увядания, – да и занавесь он даже все зеркала, сочтя самого себя пожизненным покойником, увеличение веса все равно будет фиксироваться увеличением размеров нехитрой одежды, а задыхается он при ходьбе так, что принужден иногда садиться, где придется и унимать сердцебиение таблетками.

В Веве и Монтрё теперь судачат о том, кто умрет раньше: Стас или Влада; о том, стоит ли (когда эти печальные события произойдут) поставить памятник несчастным влюбленным, – и каждый год эти разговоры оживляются в течение одного из летних месяцев, когда к Стасу приезжает Наташа. Не одна, – она взяла опекунство над тремя брошенными родителями мальчишками, почти одногодками. Русский среди них только один, есть еще дикой смеси перуанский метис, а самым тихим, рассудительным и привязчивым оказался кхмер.

Воспитательницей, – хотя мальчишня иначе как «ма» ее не называет, – Наташа