Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Он даже и не успел понять, что уезжает, но так шептал в трубку о страшном-страшном несчастье, что вышептал-таки у «Американ Эйрлайнс» билет на ближайший рейс в Женеву.

Потом закидывал в сумку, что попадалось под руку, – и все это время хозяйки коттеджа словно бы и не было, словно бы унеслась она облачком, посеребренным лучами поспешно заходящего солнца… Но когда стал звонить, чтобы заказать такси, она вдруг появилась с фразой: «Перестань суетиться, я уже двигатель прогрела».

Они молчали всю неблизкую дорогу до аэропорта, молча пили кофе весь час непредвиденной задержки рейса, молча шли ко входу на посадку, и только там она, как внезапно проснувшийся сказитель, нараспев прочитала то, что могло бы быть названным «Декабрьским»:

Как же молчанье виснет тяжело!

Заговори скорей о чем угодно.

Как друг приветливо, или как недруг зло,

Или как первый встречный – беззаботно.

Мне пожелай блистательных побед

Во всех делах и даже в жизни личной…

Но лучше я пойду, а ты мне вслед

Взгляни, как посторонний, – безразлично.

И пошла прочь, но он посмотрел ей вслед не сразу, а когда пересек черту, означающую границу. И хотя невозможно было увидеть, но все же чудом увидел последний серебряный проблеск, и подумал: можно сколько угодно делать вид, будто встретились они странно и разойтись суждено странно же – только теперь он с нею связан. Не как с Владой, – объятьем на краю пропасти, – однако тоже чем-то очень прочным.

Может быть, дивными ее волосами?

А Влада надолго в Веве не задержалась. И ведь предчувствовала, что Стас, призывая не крушить и не брушить, имел в виду что-то такое ей неизвестное, но страшное… И еще про детей что-то говорил: мол, не надо бы… но твердо решила: хватит прислушиваться к вранью этого якобы гения, а уж предателя – так без всяких «якобы»!

В начале июня прилетела в Москву, не прицениваясь, купила новое «ауди» последней модели, наняла бывших классных «топтунов» из наружки Московского управления КГБ и послала их в Липецк, куда еще в 92-м с неплохой по тем временам суммой вернулся с гастролей Олег, ее бывший первый муж. Спецы разузнали, что в делах Олег оказался далеко не хват, несколько раз разорялся и остался в конце концов при двух притулившихся один к другому типовых гаражах в расположенном на окраине города кооперативе. Объединил их под одной крышей и повесил грубо намалеванную, но гордую вывеску «Автосервис. Шиномонтаж. Балансировка. Три в одном». На первый взгляд, все действительно держится на нем одном, однако, якобы в подручных, ходят у него два соседских мужика, тихие алкоголики с золотыми руками, у которых кое-какой мастеровитости все же поднабрался, правда, платит им гроши, бдительно следя, чтобы не уходили в запой одновременно.

Сам не пьет. Совсем. Без регулярной физической нагрузки и на дешевом фастфуде, который в конце девяностых предлагали на каждом углу, погрузнел и оплыл. Покорно расположился под каблуком у жены – старше его на несколько лет, три года назад ушедшей из милиции в небольших чинах, но с полезными связями, позволяющими решать мелкие дела за небольшие, однако часто перепадающие деньги. Поначалу за мужем неусыпно следила: не водит ли баб в свои мастерские, и только ли для отдыха стоит там узкий топчан с надувным матрасом, надувною же подушкой и суконным одеялом, – ненадувным, обычным, поскольку только такие и выпускаются. Убедилась, что не водит, потом на собственном опыте познала, что он до «этого дела» не сильно охоч, да и перестала контролировать…

И в самом деле, никаких контактов с женщинами, а также определенного сорта мужчинами за почти месяц плотного «ведения объекта» спецы не обнаружили.

Все, как тогда говорили, «срасталось», и Влада помчалась в Липецк на своей новехонькой «ауди». И когда при воспоминаниях о том, как на совсем другой «ауди» Стас вез ее из Гродно, особенно сильно хотелось плакать, уговаривала себя, будто это оттого, что на заднем сидении не подлаивают и не поскуливают Яшка и Мишка, а по Беловежской Пуще давно уже не носятся Сашка и Пашка.

Исключительно от этого хочется плакать, ибо проклятые ею мужики России, все подряд: русские, украинцы, евреи и неожиданно попавшие под раздачу эвенки ни одной ее слезинки недостойны.

В июне клиенты как сквозь землю проваливаются, и Олег отпустил по домам тихих своих выпивох, тем паче что находились они в явно предзапойном состоянии. А отпустив, будущему их блаженству все же слегка позавидовал, однако лишь слегка, ибо был, пожалуй, даже благодарен властной свой жене, которая во время свадебного застолья, не убрав с лица счастливое рдение невинной новобрачной, пообещала нежным шепотом, когда увидела, как лихо отправил он стопку водки в жадно распахнутый рот: «Еще раз увижу, что так пьешь, засажу пожизненно, не сомневайся!» А когда, поверив ей безоговорочно, он приник к горлышку запотевшей бутылки солоноватой «Липецкой», добавила еще нежнее: «А если кого-нибудь трахнешь ненароком, то и ее засажу тоже – ты уж не забудь бедолагу предупредить, прежде чем захочет она ноги раздвинуть».

Да, как ни странно, был благодарен, – да здравствует счастливое рабство! – ведь спутница жизни стала умелой водительницей по жизни и разом оградила его не только от всех мыслимых соблазнов, но и от опасных наездов, подстерегавших тех, кто тщился заработать на сносное существование. Зато снисходительно позволяла поглощать иностранные детективы, одни и те же, по кругу, числом около ста, включая как признанную временем классику (Конан Дойл, Агата Кристи), так и современные (Реверте, Акунин). Особенно Олега восхищал Пуаро, чьи финальные разъяснения-разоблачения представлялись ему похожими на его собственные, бывшего танцовщика-премьера, каскады прыжков, а горделивое «О, мои маленькие серые клеточки!» звучало, как первый такт оркестра, дающий сигнал: «Взлетай!»

Вот и в тот июньский день, лежа на топчане, Олег испытывал такой прилив бодрости от потока блестящих силлогизмов пузатенького бельгийца, будто бы самолично разминал мышцы ног перед выходом навстречу всплеску аплодисментов, как вдруг, почти бесшумно, в распахнутые ворота сиротливо пустующего гаража уверенно вкатила и замерла над ямой немыслимо прекрасная тачка. А выпорхнувшая из нее немыслимо элегантная женщина, парфюм которой легко покрыл навсегда, казалось бы, воцарившийся дух потрошения уставших авто, воскликнула: «Олежек, как же я по тебе истосковалась!»

И он взлетел с топчана и, уложившись в три полетных шага, зафиксировал себя в той точке у ворот, из которой должны были быть видны ангелы, доставившие на белоснежных своих крыльях Владиславу и «ауди».

Обнаружил не ангелов, а крепких парней при джипах по обе стороны от гаражей, – и понял, что жена его, мелкая ментовская сошка,