Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

– Вы даже не представляете, какое огромное вам спасибо! – сказала она, и Стас почувствовал между ее и своей ладонями что-то слегка царапающее, похожее на плотно скатанную бумажку. – Было безумно интересно, говорю это вам как кандидат филологических наук.

– Спасибо и вам на добром слове, – расцвел Стас, накрывая их рукопожатие своею левой ладонью; словно бы для того накрывая, чтобы выказать еще больше дружеского расположения, однако сумев переместить комочек туда, где его можно скрыть в сжатом (как бы в искреннем волнении!) кулаке.

Ловко, следует отметить, переместил! Впрочем, и кандидат филологических наук помогла ему столь ласково и умело, что он, возбужденный несколькими чашками огненной смеси, тут же представил ее в постели – но не с олигархом, а с собою.

– Наташа, пора ужинать – и в Москву! – окликнул ее олигарх недовольно. – Когда я наконец отучу тебя тратить время на цирлих-манирлих?!

– Никогда! – ответила молодая дама, с каждым мигом нравящаяся Стасу все больше.

И, отняв руку:

– Передайте С. Г. горячий привет от красивой и умной русской проститутки! Поясните, что ныне все красивые и умные русские проститутки, вне зависимости от того, по какой специальности они защищали диссертации, именуются богатыми клиентами одинаково – Наташами. Видимо, клиентов этих горячат воспоминания о Наташе Ростовой, к которой они, проходя в школе «Войну и мир», испытывали пубертатное влечение. Но вот парадокс: я и в самом деле Наташа. Из Ростова.

На бумажке, как и следовало ожидать, был номер телефона, а недели через две, после того как Стас с Владой романтично отужинали на вилле «Бертрамка», у него внезапно возникло паническое ощущение, будто запас в сто восемьдесят три дня – четыре тысячи часов тает сверхъестественно быстро… и он эти семь цифр зачем-то набрал.

Наташа ответила так сразу, будто жила ожиданием звонка. Потом уже, привыкнув к ее мгновенным откликам в любую минуту европейского дня и вечера, Стас, звонивший тем чаще, чем надежнее их поначалу безобидный треп ни о чем вытеснял мысли о предстоящем объяснении с Владой, узнал, что Наташа уже с февраля живет в Калифорнии, на берегу океана. Живет в благом и тихом одиночестве, а напоследок хорошо общипала олигарха, незамедлительно заплатившего, лишь только ознакомился со списком документов, которые никак не должны были увидеть свет, однако увидели бы, если б не заплатил.

– За жизнь свою не опасаешься? – ахнул Стас, когда она все ему рассказала.

– Ему гораздо спокойнее, если я живу, здравствую и помалкиваю, да и думает он сейчас в основном о том, как бы ускользнуть от Нового и его друзей не совсем голеньким, – ты же в своей лекции не зря упомянул кипящую в кастрюле воду. Ладно, это все ерунда…

Потом спросила:

– Тебя что-то мучает?

Он рассказал.

И о том, почему считает себя трупожором, предавшим Ницше, Сартра, бабушку Леа, мать и дядю Мамеда.

И о том, что приключилось с ним и с Владой к этому дню апреля 2000 года, и о страхах своих по поводу того, что еще может приключиться.

Рассказывал даже подробнее, чем через шесть лет Сэлинджеру. И не оттого так, что Наташа оказалась лучшим, нежели всемирно известный писатель, слушателем, вернее, не только оттого. Просто Джей Ди, слушая, все время будто бы прикидывал: «Сюжет – не сюжет? Персонаж – не персонаж? Читатель клюнет? Ахнет? Вздрогнет? Замрет? Призадумается?»; просто Джей Ди, слушая, иногда ничего не слышал, вспоминая Леа.

А Наташа слушала так, словно бы становилась им, Стасом. И не вспоминала в ответ свое безбедное детство в Ростове, в уважаемой профессорской, смешанной казачье-еврейско-азербайджанской семье, в которой единственной ее проблемой был запрет на то, чтобы подумать даже мимолетно, будто красива. Но если уж преступно, украдкой об этом подумала, то еще и еще раз сказать себе, что никаким таким капиталом не владеет.

И поэтому золотая медаль! И поэтому красный диплом, быстрая защита добротной диссертации, безукоризненный Oxford English, отшлифованный стажировкой в знаменитом университете; бойкий American English, жизнь в который вдохнули улицы и забегаловки Лос-Анджелеса; строгий Business English, быстро усвоенный в ростовском офисе суетливого олигарха, где была замечена, – и оставалось лишь понять, что не ум и знания, а красота есть главный ее капитал, монетизируемый только в случае максимального проявления еврейской расчетливости, азербайджанского умения торговать и казачьего напора.

А когда Стас сказал: «Я вот говорю, говорю, у меня сейчас связки лопнут, у тебя ухо отвалится, а ведь к пониманию того, что делать, ни на шажок не приблизился», она ответила: «Как что? То же, что и я сделала, когда с прошлым моим, гиперактивным, начала спать и поняла, что если случайно залечу, то либо ребенку не жить, либо мне с ребенком вместе».

Стаса, конечно же, покоробило.

Но потом простота решения, несмотря на все его уродство, подкупила, – и если попытаться убедить Владу в уже зримой конечности существования человечества, то нетрудно сделать вывод о том, что следование инстинкту размножения есть близорукость и трусость.

Скорее всего, Влада в тонкости вдаваться не станет, назовет его предателем, но все равно простит. А если и исчезнет, то но не навсегда, ибо она и он, пусть даже стерилизованный, останутся одной и той же пешкой на какой-то из бесчисленных шахматных досок, на которых черт-те как издавна кипит сражение Верности с Предательством, Бескорыстия с Расчетливостью, Альтруизма с Эгоизмом.

И ведь неслучайно в его, Стаса, натальной карте все тою же замечательной Тамиллой давно уже было вычитано и про дарованные ему необыкновенные способности, и про финансовую удачливость, временами алогичную и вызывающе постоянную – будто «Кто-то» разрешил пешечке погибнуть не на краешке доски, а в центре оной. Но, – и от этого с каждым годом становилось все грустнее, – карта не пообещала ничего, что претендовало бы на слово «достижение», ничего того, что в гордой истории человечества сможет удостоиться хоть какого-то упоминания.

Да и ладно, можно в конце концов утешиться известным афоризмом: «Что скажет история?! Она, сэр, солжет, как всегда!»[64] Впрочем, все его попытки искать привычное утешение в блистательных парадоксах были подобны наложению на гноящуюся рану гипюровых салфеточек, пропитанных модной туалетной водой.

Но и антисептик полной и абсолютной правды уже тоже не помог бы: Влада либо не поверила бы в астрологические пророчества (в самом деле, родись она точь-в-точь такая же, но всего на день раньше или не в Воронеже, а в Тамбове – все было бы по-иному?) и решила, будто это он так изощренно выталкивает ее из своей жизни, – а решив так, точно бы исчезла навсегда; либо, напротив, поверила бы истово в вынесенный ей безжалостный приговор, унеслась бы, спасая его, Стаса, доживать одиноко в таком далеке, что не разыскать,