Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Сасыка Ахмет Байтурсунов, я и еще несколько юношей основали общество товарищеской взаимопомощи, чтобы найти деньги для газеты. И вот тогда Сасык, которого ты сегодня увидел, одним из первых богатеев Тургая записался в это товарищество и внес свой пай — сто валухов…

— Что же он, такой сознательный? — не без ехидства осведомился я.

— Какое наше дело, почему он дал. Помог — вот главное.

— И часто он расщедривался?

Дядя беспокойно оглянулся вокруг — не подслушивает ли кто… И, убедившись, что мы одни, продолжал:

— В недавние бурные времена, когда большевиков называли красными, а нас — белыми, в Тургае сформировался полк Алаш. Для этого полка Сасык дал своих самых лучших отборных лошадей. Ты что смеешься, не веришь? Эх ты. Смеяться тут не над чем. Пусть у Сасыка скатерть грязная, но душа у него чистая. Он — опора для тех, кто идет дорогой отцов и дедов…

Я не очень-то был согласен с дядей, но промолчал. Если бы я стал ему возражать, между нами могла возникнуть стена, и дальше уже не получилось бы никакой беседы.

Молчал и он, пока я не заговорил совсем о другом:

— Дядя, а ведь вы были писателем? Правда?

— Почему был? Ты разве уверен, что я сейчас не пишу? — улыбнулся дядя.

— Не приходилось мне, дядя, читать написанное вами теперь. А из прежних я многое читал. Вот вы писали о любви юноши и девушки. Так и не сбылась их мечта. Погибли…

— Правильно, писал я. Но почему ты вспомнил именно об этом?

— Ах, дядя, все повторяется. Умницу, красавицу и теперь выдают замуж за человека скверного, недостойного, вроде сына Сасыка. Выдают вопреки ее желанию, ее заветной мечте. И она сбивается с пути и замерзает в буран. Что делать, дядя, если такое случится с дочерью Мамбет-хожи?

Дядя призадумался. Мы продолжали идти степью. Юрты аула уже скрылись в лощине. И только легкий дымок, вьющийся над холмом, давал знать, что жилье недалеко.

— Ты думаешь, такое может случиться, — серьезно повторил мои слова дядя, — нет, ты ошибаешься. Сейчас не то время. Признаюсь, многое мне не нравится, что делают в степи Советы. Но я радуюсь, что нашим казашкам дано равноправие, и наконец они освобождены от пут калыма. Это хорошо, племянник.

— Хорошо-то, хорошо. Но разве ты не знаешь: закон вышел, а калым остался.

— Будет стоять власть, значит, и законы будут выполняться.

Дядя произнес эти слова и вдруг глубоко вздохнул. То ли ему стало грустно, что до сих пор существует калым, то ли он огорчился, что Советская власть держится прочно.

Снова наступило молчание. На этот раз его нарушил дядя.

— Слушай, душа-племянник. Дай бог, все будет благополучно, завтра мы возвратимся к тебе домой, а из дому вместе выедем в Оренбург.

Я сдержанно ответил, что сам надеюсь на это.

— Надеешься? — удивился дядя. — Да ведь я уже договорился с твоим отцом и тебе об этом говорил. Ты уже не хочешь ехать в город?

— Да нет. Я не знаю, — промычал я, занятый своими мыслями.

Тут мы услышали протяжный крик. Нас догонял всадник, мчавшийся во весь опор из аула. Я догадался, что нас приглашают в юрту, и сразу же попросил дядю Жакыпбека сделать все, чтобы только не оставаться на ночлег в ауле Сасыка.

— Там же и места нет, спать негде.

Дядя не согласился со мной. Такое поведение, доказывал он, могут истолковать как чванство.

Посланец Сасыка, сообщивший, что куырдак уже поджарен, помешал нам закончить этот маленький спор.

Мы вернулись в юрту. Там еще прибавилось гостей — знакомых и незнакомых. Отборные люди — баи и бии Тургайской стороны и верные их подручные. Они громко разговаривали и пили кумыс жадными глотками. Чем внимательнее я прислушивался к их речам, тем больше убеждался, что Сасык и в самом деле пользуется среди них особым уважением. Он не отличался красноречием, но каждое его слово собравшиеся в юрте ценили на вес золота.

Может быть, эта беседа затянулась бы до утра, но уже в полночь до аула Сасыка дошла тревожная весть. Оказалось, что в Губчека поступили сведения о тайных совещаниях тургайских баев на джайляу. Кто-то утверждал, что сюда приближается отряд — ловить агитаторов против Советской власти…

Гости Сасыка всполошились, как овцы в загоне, почуявшие волка. Им уже было не до куырдака, дымящегося на блюдах. Самые пугливые бросились к своим лошадям. Донеслась частая дробь копыт. Мало на кого действовали уговоры. Я уже не говорю о темных аульных казахах, изрядно перетрусил и дядя. Его смуглое лицо побледнело, приобрело цвет кости, брошенной среди песков в пустыне. «Отведайте хоть немного мяса, предназначенного для вас», — уговаривал его Сасык. Но и дядя не притронулся бы к куырдаку — он уже прощался с хозяевами, — если бы не одно неожиданное обстоятельство.

В юрте появился человек, которого аульные сплетники приняли за работника Губчека. Он оказался всего-навсего агентом финотдела, известным в наших краях Самалыком. Когда-то он батрачил у здешних баев, потом два-три года сражался в отряде Амангельды, а в годы Советской власти немного учился и, поднатаскавшись в грамоте, стал налоговым агентом. Он несколько успокоил оставшихся в юрте гостей Сасыка: по его словам, никакого отряда из Тургая не будет. Но беда заключалась в том, что и этого невзрачного Самалыка, как и любого советского работника, баи боялись, как огня. Они и его считали беспощадным и рады были бы спрятаться в любую норку. Самалык это понимал. Ему нравилось важничать и нагонять страх.

— Как же, слышал я, слышал, — ронял он, поигрывая камчой, — тайный пир устроили баи и алашордынцы. Значит, правда. Я думал, где же это баи, которые не платят дополнительного налога, а они разгулялись. Только маловато вас что-то. Куда, спрашиваю, остальные делись?

Взгляд его не сулил ничего доброго. Баи сгорбились, сжались, притихли. А Самалык выщупывал глазами, на ком бы ему сорвать злость.

— Ага, и ты здесь, бродячий алашордынский кобель! — уставился он на дядю Жакыпбека. — Должно быть, сказки рассказываешь, подбадриваешь баев. Мол, Советская власть не сегодня-завтра ослабеет, обессилеет совсем. НЭП ее изнутри подточит. А пока терпите, терпите. Недолго ждать осталось. Так я говорю?

Дядя молчал, да и что он мог сказать?

— Так, говоришь, недолго ждать осталось? — насмешливо повторил Самалык. — Не будет по-твоему. А баев я сам лишу сил дополнительным налогом. Прогрессивным налогом. Понимаешь?

Последнее слово он почему-то произнес по-русски.

— Понимаю, — не очень уверенно произнес дядя.

— А теперь поговорим с тобой, Сасеке, — и налоговый агент смерил нашего хозяина презрительным взглядом. — Ты, надеюсь, слышишь меня?

Сасык