Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Прошло немного времени после моего возвращения в отцовский аул. Все заметнее таял снег, зазвенели ручьи, весеннее тепло пришло в степь. Я сказал домашним, что мне обязательно надо съездить в аул Танатар, побывать в школе. Я уже облюбовал себе верховую лошадь — стройного жеребенка темнобурой масти, такого упитанного и крупного, что, казалось, ему же три года, как было на самом деле, а все пять. Но отец и слышать не хотел о моем отъезде. Он решительно отказался дать мне лошадь. Я долго спорил с отцом, но напрасно. Тогда я задумал уехать, не посчитавшись с его запретом. Однажды я уже оделся в дорогу и вышел к лошадям. Передние ноги моего жеребенка были в путах. И неожиданно — я столкнулся лицом к лицу с отцом.

— Кто наложил путы на моего жеребенка?

— Я. — Отец уставился на меня тяжелым сердитым взглядом. — Я здесь хозяин. И у меня нет лошадей для темных грязных дел.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, отец?

— Значит, ты думаешь, я ничего не слышал? — Он еще ближе подошел ко мне, словно желая пронзить меня холодными злыми глазами.

Тут я начал догадываться, что отцу все уже известно, но на всякий случай спросил:

— О чем же ты все-таки слышал, отец?

— Ты отвечай мне прямо: почему ты бросил школу?

Врать было бесполезно. Откуда он только узнал, думал я, а вслух бессмысленно повторил его вопрос:

— Почему я бросил школу?

Отец взглянул на меня мягче и спокойнее:

— Оставь эти темные дела, мой мальчик. Ни к чему хорошему они не приведут.

— Темные дела? Я не знаю за собой никаких темных дел.

И я открыто посмотрел отцу в глаза.

— Ах, мальчик, неужели я ничего не понимаю? Неужели мы для тебя не найдем свободной девушки? А ты связался с чужой невестой, за которую уже уплачен калым.

— Калым, невеста… Какая невеста, отец? — продолжал я упрямиться.

— Не препирайся, Буркут. Не надо спорить с отцом. Пойми, мы только-только начинаем по-настоящему жить после откочевки. У нас еще мало сил. Мы не можем вести борьбу с такими воротилами, как Сасык.

Отец меня уже уговаривал, стремясь склонить на свою сторону. В голосе его не было грозных нот. Но я не мог, не хотел согласиться с ним. Врожденное упорство и желание видеть Батес взяли верх.

— Ты не волнуйся, отец, — прервал я его, — ты лучше поверь мне, что у меня есть дело в школе. Разве я не имею права взять из твоего табуна верховую лошадь?

— Если это не темное дело, бери хоть весь табун. — Отец снова вышел из себя.

— Скажи мне только, дашь лошадь или нет?

— Не дам, не дам! — в ярости закричал отец.

Я еще раз попробовал его переубедить, но все было бесполезно. Он догадался обо всем.

— Не для Жумана, сына Саудабая, я собирал и выращивал скот. Не будет по-твоему.

И отец решительно пошел к дому.

— Подожди, подожди! — крикнул я ему вслед.

— Как сказал, так и будет! — Он даже не обернулся, не замедлил шагов.

Я не отдавал себе отчета в том, что произошло дальше. Сам не помню, как в моих руках оказался складной нож, который я никогда не вынимал из кармана. Сам не помню, как сильным взмахом я распорол правый бок трехлетки. Бедный жеребенок взвизгнул и, взбрыкивая ногами, рухнул на землю. Отец бежал ко мне, а я, не выпуская из рук ножа, выкрикивал:

— Не подходи!

Но сам отошел немного в сторону и смотрел исподлобья на отца, окаменевшего над жеребенком. У несчастного темно-бурого конвульсивно вздрагивали ноги, а земля вокруг потемнела от крови.

ИДУ НА РИСК

Одни радовались ссоре между мною и отцом и гибели жеребенка, другие огорчались.

Одни восхищались мною, подбадривали меня: «Он похож на деда и будет таким же богатырем. Это хорошо, что он не боится крови».

Другие осуждали: «Время богатырей прошло. Своим дурным характером он еще принесет отцу немало бед и огорчений».

Из домашних мать оказалась неожиданно на моей стороне. Отец хотел наказать меня за мой поступок, отколотить, но мать стала между нами и уперлась отцу руками в грудь:

— Не трогай его. Лучше вспомни, каким ты был в его годы. Буркут не заблудился, он просто идет твоим путем. Ты в четырнадцать лет мог взбаламутить весь аул. А ведь он куда скромнее. Стоит ли бить мальчишку за жеребенка? Считай, что его задрали волки.

Мать почти помирила нас. Отец перестал хмуриться и косо посматривать на меня.

Старший мой брат Текебай — ему уже было за двадцать — кроме хозяйства, ничем не интересовался, ни во что не вмешивался. Дочь свою в прошлом году он отдал в детдом, и даже жениться снова не собирался. Люди про него говорили:

— Текебай пасет баранов и пьет айран с пресным молоком. А на остальное ему наплевать.

И, действительно, он не поддерживал ни меня, ни отца.

Так же вела себя и моя старшая сестра Булис. Забитая, робкая, она редко переступала порог дома и чаще всего молча сидела над шитьем.

Появилась первая трава, стало совсем тепло, и наша семья выехала на джайляу. Мы остановились в издавна облюбованном нами месте, возле Катын-Казгана.

Спустя несколько дней к нам приехал неожиданный гость, дядя Жакыпбек. Он очень изменился за год, пополнел, раздался в плечах, стал поосанистей. И лицо его стало другим. Прибавившиеся морщинки не старили дядю. Усы и борода его были аккуратно подстрижены. Щеки лоснились после бритья. Дядя носил теперь очки в коричневой оправе, и под стеклами трудно было разглядеть его покрасневшие немного усталые глаза. Про дядю говорили, что его глаза налились кровью с той поры, как он был на войне. Должно быть, это было не так. Просто он много читал и часто напрягал зрение. Голос дяди стал немного грубее, но он редко повышал его, потому что вел себя спокойнее и уравновешеннее, чем в прошлый приезд.

По долгу родства и старой дружбы отец встретил дядю Жакыпбека с большим почетом. Он не поскупился зарезать кобылицу и пригласил на той всех людей с добрым именем из окрестных аулов, выехавших, как и мы, на джайляу. В их числе приехал и Мамбет-хожа. Дядя был ему ровесником, курдасом, и поэтому они, следуя старому казахскому обычаю, то и дело подшучивали друг над другом.

Уже на следующий день дядю начали приглашать в гости.