Минская сказка о влюблённом волшебнике - Эли Александр Финберг

первым мы разобрались. Он просто исчез, дважды превратившись. Второго Сибелиуса тоже уже не существует. Вы же прекрасно знаете, что волшебники не умирают, но они могут трансформироваться, например, как в его случае. Они просто могут исчезнуть. Условно говоря, физической субстанции, которая находилась в больнице, больше не существует. Третий Сибелиус помогал Второму в больнице. Я думаю, что он же появлялся и на площади. Встреча с Левой сделала его Четвертым, потому что он кое-что понял там… Нет, я бы не хотел еще забегать вперед. Теперь по поводу меня: вы же хотели знать, какой Сибелиус это я. Множество, из которого формируется единство Сибелиуса, бесконечно. Напоминаю, Сибелиусов много, и он один одновременно. Поэтому лучше сначала я расскажу вам, что же произошло с Четвертым Сибелиусом в Осиповичах, и только потом, какой из Сибелиусов это я. Хорошо?

Сибелиус засиял своей волшебной улыбкой, глядя на завороженную, застывшую в ожидании, Софи.

«Сибелиус… у меня просто нет слов», - только и смогла она произнести, еще ближе приближаясь к нему…

Часть сорок седьмая (эпилог четвертый)

Чтобы избавиться от милиционера, Сибелиусу пришлось купить ему две бутылки водки в, на удивление, поздно работающем вокзальном кафе. Выйдя на улицу, он через окно увидел, как сразу повеселевший, без ремня, с рубашкой навыпуск и без фуражки лейтенант щедро разливает водку по стаканам себе и своим собутыльникам. От вокзала до гостиницы на улице партизана Сумченко, где у него был заказан номер, было минут пятнадцать ходьбы. Несмотря на поздний час, Сибелиус не отказал себе в удовольствии подышать воздухом нового города.

Осиповичи пахли недавно прошедшим летним дождём и свиным помётом. Типичная советская провинциальная застройка осиповичских улиц, такую в те годы можно было встретить повсеместно, даже в соседней Польше, перемежалась с частным сектором, где из-за покосившихся заборов то и дело слышались характерные возня и хрюканье, не оставлявшие сомнений в том, что и кого хозяева едят на обед.

Гостиница Осиповичи располагалась внутри обычного жилого квартала. Заказанный Сибелиусом заранее номер люкс оказался не слишком просторным, но его это не интересовало. Не желая терять время, он оставил чемодан у входа и сразу уселся за массивный письменный стол, расположенный напротив окна.

Из внутреннего кармана Сибелиус достал несколько авторучек, небольшой конверт и волшебную палочку. Затем, сначала высыпав содержимое конверта на стол, разложил перед собой разлинеенные листы и приступил к работе. Когда первый лист уже был весь исписан его выразительным почерком, он краем глаза взглянул на молчащую пластмассовую радиоточку. Этого было достаточно, чтобы оттуда заиграла музыка, для таких случаев у него всегда был наготове плей-лист. Качество звучания было неважное, но это было лучше, чем ничего.

Так он провел еще несколько часов, продолжая исписывать лист за листом шариковыми ручками разного цвета. Иногда он прерывался на раздумья, и тогда с закрытыми глазами откидывался на спинку кресла. Только около трех ночи он наконец поднялся из-за стола, очень внимательно рассмотрел себя в зеркале у входа, после чего молча растворился в воздухе.

***

Второго декабря 1903 года в Гельсингфорсе (Хельсинки) целый день шел снег. Город, как будто что-то предчувствуя, выглядел величественно мрачным. Температура, обычная для этого времени года, не падала ниже минус четырёх. Ветра не было. Как обычно зимой, рано и мгновенно стемнело. Вместе с дневным светом постепенно с улиц исчезли и прохожие.

Возле национального театра Финляндии, однако, было многолюдно. Многими ожидаемый первый показ пьесы «Смерть» (Kuolema) Арвида Ярнефельта был назначен на 19:00. Ажиотаж вокруг премьеры подпитывался двумя обстоятельствами.

Во-первых, это был крайне напряженный момент в истории финской идентичности. Бессовестная русификация насаждалась московской короной в Финляндии последовательно и повсеместно. Российские институты власти, не стесняясь, оказывали жесткое давление на враждебно настроенную к российскому влиянию местную интеллигенцию. В таких условиях любое значительное финское культурное событие, тем более такого уровня, Арвида Ярнефельта в Финляндии люди со вкусом любили и уважали, не могло остаться незамеченным.

А во-вторых, «Смерть» была не просто очередной театральной постановкой, а плодом совместного творчества Ярнефельта с его близким родственником, уже известным композитором Яном Сибелиусом. В итоге Ярнефельт и Сибелиус совместными усилиями создали совершенство. Пьеса «Смерть» была идеальной формы бриллиантом, в котором музыка и сценическое действие существовали совершенно на равных правах.

Музыка не была лишь декоративным элементом постановки. Она не только украшала действие. Она сама была действием. В «Смерти» творческие слияния миров привели к своего рода культурной сингулярности. Единство звука и действия было абсолютным и неоспоримым. Со временем, однако, музыка Сибелиуса зажила своей собственной жизнью. Пьеса из первого акта «Грустный вальс» стала визитной карточкой всего творчества композитора и сделала его мировой знаменитостью. Благодаря бесконечному успеху музыки Сибелиуса оба создателя «Смерти» заслуженно обрели свое место в истории Финляндии, её культуре, в вечности. Но всё это произошло позже.

А пока хельсинская публика толпилась на ступеньках и у входа в здание театра. Приезжали экипажи, иногда сани, запряженные лошадьми. Немало направляющихся в театр людей приезжали на трамваях, которые останавливались по требованию на площади Раутиентори, на которой располагались и хельсинский железнодорожный вокзал, и национальный театр.

Одетый в длинное, русского покроя пальто, только что прибывший из Осиповичей Сибелиус Райский стоял возле левой, одной из трех дверей театра, пытаясь сдержать неожиданно охватившее его волнение. Он уже ничем не рисковал, вернее, ему было плевать на любые риски, но быть задержанным патрулем времени не входило в его планы, ведь ему еще нужно было вернуться в Осиповичи, чтобы завершить самую ответственную часть его плана.

Конечно, более безопасно было бы просто сюда не возвращаться, но что-то случилось в гостиничном номере, когда он работал под музыку. Сибелиус уже не в первый раз ощутил желание еще раз пережить то, что пережил уже однажды. Но на этот раз это было непреодолимо.

Он хорошо помнил этот вечер в Хельсинки, вечер, после которого он стал называть себя Сибелиусом. Он неожиданно понял, что этот опыт это не просто приятное воспоминание. Как взрыв, озаривший его разум, пришло понимание, что вечер в финском драматическом театре определил его судьбу, и поэтому находящийся фактически в конце своей линии времени, съедаемый миллионом сомнений, Сибелиус захотел убедиться, что не ошибается, что правильно подобрал ключ, с помощью которого он сможет открыть еще одну, пожалуй, самую важную в его жизни дверь.

Он прошел внутрь театра через украшенный афишами вестибюль. Он хорошо помнил эти многочисленные запотевшие с мороза очки, тающий на одежде снег, ощущения тепла, когда заходишь в помещение с мороза. В театральном фойе уже толпилась многочисленная,