Господа психологи - Соня Дивицкая

class="p1">«Неужели кто-то читает письма? – соображала Инна. – Даже если это положено по режиму, вряд ли найдется человек, который будет делать это добросовестно. Тогда откуда информация? Откуда он знает, что было в письме?» Тут до нее наконец-то дошло, что зэки сами стучат начальнику, и после этого она стала осторожнее в переписке со своим братом. На всякий случай, потому что зона не ищет причины, чтобы ударить человека, зона эти причины создает.

6. Щенок

Первая смена в школе заканчивается в час, вторая начинается в три. На эти два часа здание замыкают. Мальчиков выводят на обед, потом на перекличку… Перекличку часто пропускали, в столовой и так было видно, кто на месте, а кого нет. И вдруг однажды, когда Инна спокойно доедала тефтели в томатной подливке, завыла сирена. Объявили тревогу, все забегали сразу: «Облава! Облава! Бугор Алексеев сбежал!»

Всех построили, спросили, кто видел Алексеева в последний раз. И кому-то сразу пришло в голову открыть школу. Алексеев был там, в маленькой лаборантской у Инны, вместе с учительницей географии, с Буфетчицей.

Ах, какое страшное нарушение режима! Зэка сразу потащили к начальнику, Буфетчица пошла писать объяснительную директору. Она сказала, что проводила дополнительное занятие, увлеклась работой… А зэк, конечно, с потрохами сдал ее и написал подробно, как часто и в какой позе проводились занятия.

Географичку уволили, на ее место директор взял свою племянницу. В учительской все вздрогнули. Свой шлифень был у многих женщин… Шлифень – этот тот, кто шлифует, шестерит и льстит одновременно, так объяснили Инне. Фавориты из мальчиков были и у жены начальника, и у жены директора. Дамы кокетничали с буграми все по той же причине, что и студентки медучилища: на свободе мужчин не было. Да и свободы тоже не было, вся жизнь этих теток проходила в зоне, больше выдрипываться было негде. Но вся эта внеклассная работа держалась строго в рамках козлиного флирта, сорвалась только бедная незамужняя Буфетчица. За это ее все жалели:

– Совсем потеряла голову! Ведь она с ним не первый раз закрывалась…

– Я не верю. В лаборантской нет условий…

Инна краснела от таких разговоров и выходила из учительской. Она спешила к мальчишкам в отряд и снова заводила свою пластинку про свободу.

– Ребята! Вы должны понять одну простую вещь… – говорила Инна, рассматривая хомячков в деревянной клетке, – свобода потребует определенных навыков, вполне конкретных, практичных… И вот тогда вы и начнете сразу думать: «А что мы, собственно, умеем?» У меня есть интересный тест на профориентацию…

Она раздавала листки, Колесо на этом тесте рисовал, опять, разумеется, животных. Медведь и утка в эротической позе. Медведь с лицом Алексеева, утка очень смахивала на Буфетчицу. И подпись: «Бывают в жизни злые шутки, – сказал медведь, слезая с утки».

После этого инцидента в своей лаборантской Инна все равно не соглашалась с Гармонистом в том, что все зэки сволочи и сволочами родились. Она постоянно вела с ним внутренний спор. «Нет, уважаемый директор, они не рождались сволочами, сволочами их делает система. Если кто-то стучит, то прежде всего потому, что его сломали».

Ломали не всех. Бугор Ромашин не сломался. Его не дергали к собакам в предзонник, его уважали и зэки, и режимники. Учителя тем более. Был случай, все с тем же Колесом. Тот рисовал зайчат на уроках математики, а когда подошли экзамены, испугался сдавать. Уперся: «Не пойду на экзамен», – и все. Математичка позвала Ромашина. Он отвел Колесо в раздевалку. «Ну что, Колесо, – сказал он, – боишься контрольную?» Ромашин не был садистом, он бил всегда только один раз, и многим это очень помогало. После того разговора Колесо написал контрольную аж на четверку.

Инна забрала у этого художника похабную картинку. Герман тоже протянул ей листок, это были стихи. Нет, слава богу, не про любовь. Чего-то там такое начиналось, про раму оконную…

 скрипела рама… Мрачность серых стен…

 …И канарейка в клетке скачет шустро,

 Она глупа, ей безразличен плен.

 Беспомощные низкие постройки

 Как будто вниз придавлены к земле,

 А на виду в дымящейся помойке

 Ворона лапой роется в золе.

 Все так привычно! Глазу и уму!

 Как будто затянувшаяся кома

 Надоедает мозгу моему.

 И кажется, вся эта панорама

 Царапает оконное стекло.

 Скрипит все так же сдвинутая рама,

 И в душу лезет мокрое тепло.

Инна этот стих прочитала сразу же в классе. Ей показалось, что-то в этом есть, что-то просвечивает, как лифчик через кофточку, в этих мутных строчках.

– Какая у тебя статья? – спросила она Германа.

– Сто пятая, часть вторая.

– Начал бить и не смог остановиться…

– Смотрели мое дело?

– Нет, догадалась.

Такая же история случилась с ее братом. Ему было шестнадцать. Вышел зайчик погулять, выпил с друзьями, началась драка… Брат ударил человека ножом, а виноватой считала себя Инна.

С рождения брат был у нее на руках. Когда он падал в лужу, доставалось ей, и спали они вместе – когда он писался, ее ночнушка была мокрой. Она ему читала Винни-Пуха… А потом Инна уехала в город учиться, увлеклась своей жизнью и не заметила, что младший вырос. Она увидела его в суде в клетке вместе с подельниками. Родственники погибшего парня кричали на них:

– Сволочи! Убивать таких надо! Душить! Скоты поганые, толпой одного забивали…

Инна не могла поверить, что все это про него, про ее родного брата. Она же знала: он хороший, и с ним случилось что-то страшное на том потерянном отрезке времени между Винни-Пухом и судом. Она захотела понять, что происходит, поэтому и поехала в зону. Практика закончилась в конце января, но Инна задержалась и только в начале марта поехала домой готовиться к защите своего диплома.

А в городке у нас растаял снег, вся гадость, все бумажки, окурки и прочая дрянь, которую мы набросали за зиму, вылезла наружу. Автобусы стояли, не было бензина, и до вокзала Инна топала пешком, вместе с Колесом.

Заключенный Колесников освободился. Он снял свою тюремную робу, переодеться ему было не во что, никто ему на смену ничего не прислал, в колонии учителя его одели, нашли штаны и куртку от своих детей. Колесо был детдомовский, за ним никто не приехал, и никто его на свободе не ждал. Он долго пялился на расписание поездов, Инна спросила:

– Куда ты едешь?

– Поеду в Питер. У меня друг в Питере.

Колесо соврал, точнее, придумал. Никакого друга в Питере у него не было.И как вы догадались, диплом у Инны был лучшим на потоке, она сдала экзамены в аспирантуру и поехала домой,