Урок предательства - Ляля Прах

Я нашла их в Люксембургском саду – точнее, нашла ее, потому что он, вопреки моим расчетам, не явился. Она сидела у фонтана с книгой, которую не читала, и с тем особенным выражением лица, какое бывает у женщин, привыкших, что мир вращается вокруг них, но достаточно умных, чтобы не показывать этого. Я сидела через три скамейки, в тени, с такой же книгой – только моя была настоящей, я действительно читала, или делала вид, что читаю, или делала вид, что делаю вид, – неважно. Важно то, что я смотрела. И видела то, чего не видел никто.

Я видела, как она ждет.

Не его – она была слишком хорошо выдрессирована собственным эго, чтобы ждать мужчину. Она ждала подтверждения. Того, что ее отсутствие в его поле зрения так же невыносимо, как его отсутствие – в ее. Это был не роман. Это была дуэль. И я, сидя на своей скамейке с томиком Сартра, которого терпеть не могла, но держала ради антуража, была единственным зрителем этой дуэли. Единственным, кто понимал правила.

Он не пришел.

Я оценила. Он играл тоньше, чем я предполагала, изучая его по обрывочным сведениям – статьи, интервью, светская хроника, в которую он никогда не попадал, потому что не посещал мероприятий, достойных хроники. Он создавал вакуум. Вакуум, который она должна была заполнить собой – своими мыслями о нем, своими догадками, своими реконструкциями его мотивов. Он не присутствовал – и оттого присутствовал в каждой ее мысли, в каждом движении зрачка, в каждом повороте головы, который она не делала, чтобы не выдать, что ищет его глазами.

Я знала этот прием. Я сама его использовала. Только у меня не было того, кому я могла бы его адресовать.

В семь она ушла. Я – за ней. Не следом – параллельно. Другими улицами, другим маршрутом, но с тем же пунктом назначения: мост, с которого виден шпиль Сент-Шапель. Я знала этот мост. Я знала все места в Париже, где воздух имеет свойство останавливаться. Я провела здесь месяц, готовясь к этой встрече, которая не была моей, – готовясь стать тенью при чужом солнце, потому что свое так и не зажглось.

Он пришел раньше. Я видела, как он занял позицию в тени – не прячась, но и не выставляясь. Он выбирал место, как выбирают ложу в театре: чтобы видеть сцену и не быть увиденным. Я выбрала место напротив – так, чтобы видеть и сцену, и его, и ее, когда она появится. Идеальный треугольник. Я люблю треугольники. В них есть напряжение, которого нет в линиях.

Она пришла, когда небо уже начало остывать. Белое платье. Жемчуг. Браслеты – те самые, что он подарил во Флоренции, я знала, я изучила все, что можно изучить, не прикасаясь. Она облокотилась о парапет. Замерла. Он вышел из тени – не приближаясь, но становясь видимым. И между ними начался тот безмолвный диалог, который я не столько слышала – расстояние не позволяло, – сколько реконструировала по движению губ, по наклону головы, по тому, как менялось расстояние между ними, не меняясь физически.

Они говорили о чем-то, что не требовало слов. О чем-то, что было понятно только им двоим – и мне, потому что я потратила годы, чтобы научиться понимать чужую близость, не имея своей. Это особый талант. Талант быть никем в мире, где все хотят быть кем-то.

Я смотрела, как она уходит. Как он смотрит ей вслед. Как достает телефон, читает сообщение, не отвечает. Как убирает телефон в карман – в тот самый, где, я знала, раньше лежал белый лепесток. Я знала и про лепесток. Я знала все.

Он пошел прочь. Я осталась на своей позиции еще на семнадцать минут – ровно столько, сколько требуется, чтобы убедиться, что никто не следит за мной. Потом встала, поправила платье – серое, неприметное, идеальное для того, чтобы раствориться в сумерках, – и пошла в свой отель. Другим маршрутом. Через другие улицы. Мимо других витрин.

В номере я села к столу. Достала дневник – не тот, что веду для себя, а тот, что веду для них. Для той книги, которую когда-нибудь напишу, или не напишу, или напишу и сожгу, или оставлю на видном месте, чтобы нашли. Я записала:

«День четырнадцатый. Париж. Мост Сен-Мишель. Он не пришел в сад, чтобы прийти на мост. Она не ждала, чтобы он пришел, – она ждала, чтобы он стал ею. Они оба проиграли. Они оба выиграли. Счет не имеет значения. Важно то, что я – единственная, кто видел счет. Единственная, кто знает правила. Единственная, кто может…»

Я остановилась. Не дописала. Зачеркнула последнее слово. Перевернула страницу. На чистом листе вывела одну фразу – ту, что будет эпиграфом ко всей моей жизни, если я когда-нибудь решусь ее рассказать:

«Я не хочу быть ими. Я хочу, чтобы они стали мной. Хотя бы на секунду. Хотя бы в чьем-то воображении».

Я закрыла дневник. Легла в постель. Закрыла глаза.

Завтра будет Лувр. Завтра я снова займу свое место – в тени, на безопасном расстоянии, с книгой, которую никто не читает. Я буду смотреть, как они смотрят друг на друга, не глядя. Как они говорят, не произнося ни слова. Как они есть друг у друга – то, чего у меня никогда не было и, вероятно, никогда не будет.

Или будет.

Ведь я – никто. А никто может стать кем угодно. Даже ими. Особенно ими.

Точка росы

Я вернулся в отель в половине десятого. Париж за моей спиной догорал, как догорает все, что слишком красиво, чтобы быть долговечным, – фейерверком, вспышкой, обещанием, которое никто не собирался выполнять. Я не включал свет. Свет – для тех, кто боится темноты. Я не боюсь. Я сам – темнота, принявшая вертикальное положение и научившаяся носить пиджак.

В номере пахло пылью и чужим присутствием – возможно, горничной, возможно, кого-то еще. Я отметил этот запах, но не придал значения. Зря. Позже, прокручивая в голове события этого вечера, я пойму, что она уже была здесь. Не Ляля. Другая. Та, чье имя я пока не знал, но чье присутствие уже начало проявляться, как проявляется скрытый текст на бумаге, если поднести ее к огню. Я еще не поднес. Но бумага уже нагревалась.

Я сел в кресло у окна. Не зажигал лампы. Город за стеклом жил своей жизнью – той, что не имеет ко мне отношения, но которую я коллекционирую, как другие коллекционируют марки или разбитые сердца. Огни, голоса, чей-то смех с улицы, обрывок музыки из бара на первом этаже.