Урок предательства - Ляля Прах

Я не включила свет. Свет в такие моменты – предатель. Он выхватывает из темноты детали, которые лучше оставить невидимыми: собственное отражение в зеркале, одинокий бокал на столике, нераспакованный чемодан, напоминающий о том, что ты здесь временно, что ты везде временно, что сама идея «дома» – всего лишь фикция, которую ты поддерживаешь ради того, чтобы не сойти с ума от собственной неукорененности. Я села в кресло у окна. Поджала ноги. Обняла колени руками – жест, который не позволила бы себе ни при ком, даже при нем – особенно при нем. Он не должен видеть меня… такой. Не слабой. Настоящей.

А настоящая я – это женщина, которая после встречи с ним всегда остается с этим странным послевкусием. Будто выпила дорогого вина и теперь не может понять: то ли опьянела, то ли отравилась, то ли и то и другое одновременно, и теперь этот яд будет бродить во мне до следующей встречи, до следующего города, до следующего «завтра», которое я сама ему отправила, не спрашивая, хочет ли он этого «завтра», потому что он хочет, я знаю, он всегда хочет того же, чего и я, мы совпали в этом, как совпадают две шестеренки, запуская механизм, который уже не остановить.

Я закрыла глаза. Мост. Вода. Его голос: «Я ждал, пока ты перестанешь ждать. Это разные вещи». Он прав. Он всегда прав, даже когда лжет, даже когда играет, даже когда молчит. Ждать и перестать ждать – это действительно разные вещи. Я не ждала его в саду. Я ждала себя, которая перестанет его ждать. А он не пришел – и этим заставил меня ждать его снова. Замкнул петлю. Затянул узел. Сделал так, что теперь, сидя в этом кресле, в этом номере, в этом городе, я думаю о нем чаще, чем позволяю себе думать о ком бы то ни было, включая саму себя.

Ненавижу. Или… нет. Не ненавижу. Я не подбираю слов для того, что чувствую, потому что слова – это слишком грубый инструмент для такой тонкой материи. Словами можно описать цвет или вкус, но не привкус. Не это послевкусие чужого присутствия, которое остается на языке спустя часы после того, как человек ушел.

Я открыла глаза. Встала. Подошла к мини-бару. Достала воду – не вино, вино сегодня было бы лишним, оно разбавило бы то, что я хочу сохранить в концентрированном виде. Выпила. Поставила стакан на стол. И заметила.

На столе лежала книга.

Не моя. Та, что я держала в саду, осталась в сумке, у двери. Эта была другой – небольшой томик в серой обложке, без названия, без имени автора. Я не заказывала ее. Горничная не могла принести – в моем номере не было книжных полок, не было услуги «библиотека в номер», не было ничего, что объяснило бы появление этого предмета.

Я взяла томик в руки. Открыла. На первой странице – одна фраза, написанная от руки, тем самым острым, с наклоном влево почерком, который я не могла опознать, но который почему-то показался мне смутно знакомым, как бывают знакомы лица людей, которых видишь не впервые, но не можешь вспомнить, где именно видел их прежде.

«Ты думаешь, что он смотрит на тебя. Но кто-то смотрит на вас обоих».

Я перевернула страницу. Пусто. Еще одна. Пусто. Вся книга была чистой – за исключением этой единственной фразы на титульном листе. Кто-то подарил мне пустоту. Кто-то подарил мне возможность. Написать свою историю. Свою версию. Свой ответ на вопрос, который еще не был задан.

Я закрыла книгу. Положила на стол. Села обратно в кресло.

И впервые за этот бесконечно длинный, бесконечно странный, бесконечно его день я почувствовала нечто, что не было связано ни с ним, ни со мной, ни с нашим затянувшимся танцем на грани. Я почувствовала присутствие. Третьего. Того, кто стоит за кулисами и смотрит, как мы играем, – и, возможно, знает правила лучше нас обоих.

Это не был страх. Страх – для тех, кто боится потерять то, что имеет. Мне нечего терять, кроме него, а он мне не принадлежит. Это было… любопытство. То самое, с которым я когда-то, в другой жизни, смотрела в чужие окна, пытаясь угадать, что прячется за красивыми фасадами.

Теперь кто-то смотрел в мое окно. И я не знала – враг это, союзник или просто наблюдатель, такой же коллекционер мгновений, как и мы.

Но я знала, что узнаю. Потому что мною не принято оставлять эхо без голоса.

А пока – ночь. Завтра – Лувр. «Мона Лиза». И он. Где-то у «Плота „Медузы“». На расстоянии, которое нельзя сократить, но можно обозначить.

Я убрала книгу в ящик стола. Легла в постель. Закрыла глаза.

И где-то на границе сна и яви, там, где заканчивается контроль и начинается то, что я не позволяю себе даже в мыслях, я увидела нас троих. Его. Меня. И ту, неизвестную, что стояла в тени и держала в руках карандаш, готовясь записать все, что случится дальше.

Или уже записав.

Коллекционер

Утро я встретила за работой.

На столе, разложенные в идеальном порядке, лежали материалы. Фотографии, сделанные скрытой камерой: вот она выходит из отеля, вот он покупает газету, вот они на мосту – два силуэта, разделенные расстоянием, которое невозможно измерить линейкой, потому что оно измеряется в каких-то других единицах. Единицах напряжения. Единицах недосказанности. Единицах «еще не», которое вот-вот станет «уже».

Я знала толк в классификации. Я потратила годы, чтобы научиться сортировать чужую жизнь по папкам, как сортируют бабочек – по семействам, родам, видам. Они были редким экземпляром. Не влюбленные. Не партнеры. Не сообщники. Два организма, которые не могут существовать друг без друга не потому, что слабы, а потому, что только в присутствии другого каждый из них становится окончательной версией себя. Я понимала это, потому что сама была – нет, не как они. Я была отрицательным значением их уравнения. Тем, что получается, если вычесть одно из другого. Или прибавить? Я еще не решила.

Я закрыла папку. Открыла дневник. Тот самый, кожаный, с замком, который никогда не запираю, потому что единственный, кто мог бы его открыть, находится слишком далеко – не географически, нет, он в двух кварталах отсюда, в своем номере, со своими мыслями, со своим лепестком, со своим «завтра», которое принадлежит не мне. «Далеко» – это не расстояние. «Далеко» – это когда ты смотришь на человека, а он смотрит сквозь тебя, даже не зная о твоем существовании. Или зная? Вчера он должен был заметить. Я оставила ему записку на столе