Урок предательства - Ляля Прах

именно тогда, когда наша с Лялей дуэль достигла той точки кипения, после которой – либо столкновение, либо растворение друг в друге. Она явилась, чтобы зафиксировать эту точку. Или чтобы изменить ее. Я пока не знал. Но я собирался узнать.

Такси остановилось у пирамиды. Я вышел. Поправил пиджак. Вдохнул утренний воздух, пахнущий Сеной, круассанами и чьим-то невидимым присутствием. Она уже здесь. Я знал. Не чувствовал – знал, потому что она никогда не опаздывает, а приходить раньше – это ее способ занять позицию, не спрашивая разрешения.

Я вошел под стеклянный свод. Толпа еще была жидкой, туристы только начинали стекаться, как кровь к месту пореза. Я прошел мимо касс, мимо сувенирных лавок, мимо групп школьников, которых учительница тщетно пыталась построить в линию. Я шел к «Плоту „Медузы“». Не потому, что хотел увидеть ее, стоящую перед «Джокондой». Потому, что хотел, чтобы она увидела меня, стоящего перед хаосом, перед кораблекрушением, перед той самой неразрешенностью, о которой я думал вчера.

А еще – потому, что от «Плота „Медузы“» лучше всего просматривается вход.

Не для нее. Для той, третьей. Я не знал, как она выглядит. Но я знал, что она будет там, где тень и свет сходятся под углом в сорок пять градусов, создавая идеальное укрытие для того, кто хочет видеть, не будучи увиденным. Я сам выбирал такие позиции сотни раз.

Сегодня очередь другого. Сегодня я – приманка. И я готов.

Слепая зона

Я занял позицию у «Плота „Медузы“» в девять сорок семь – на тринадцать минут раньше, чем следовало, если руководствоваться ее привычками, которые я изучил с той же дотошностью, с какой когда-то изучал труды Лоренца о поведении птиц. Она не приходит рано. Она не приходит поздно. Она приходит вовремя – но ее «вовремя» всегда сдвинуто на три-четыре минуты относительно общепринятого расписания, потому что она не признает общепринятого, она признает только то, что устанавливает сама.

Эти тринадцать минут я использовал, чтобы изучить пространство.

Зал был почти пуст – воскресное утро, туристы еще не выползли из своих отелей, и только одинокий смотритель дремал в углу да японская пара в одинаковых ветровках фотографировала «Свободу, ведущую народ», не глядя на нее. Я обвел глазами периметр. Колонны. Проходы. Точки обзора. Места, где тень сгущается ровно настолько, чтобы скрыть человеческую фигуру, но оставить достаточно света для наблюдения.

Их было четыре. Четыре позиции, с которых можно видеть одновременно «Плот» и «Джоконду» – идеальный сектор для того, кто хочет следить за двумя объектами, не перемещаясь. Я не знал, какую из них выберет она – та, что оставила записку, – но я знал, что выберет одну из четырех. Это не было предсказанием. Это была геометрия. А геометрия – единственное, чему я доверяю безоговорочно.

Я встал так, чтобы мой профиль был виден с каждой из этих позиций. Пусть смотрит. Пусть знает: я здесь, я не прячусь, я принимаю ее вызов. Более того – я его возвращаю. Следи за мной, неизвестная. Я тоже умею ждать.

Джоконда улыбалась со своей стены – той самой улыбкой, о которой написаны миллионы слов, хотя на самом деле она не улыбается вовсе, а просто существует в той точке между выражением и его отсутствием, где рождается вечность. Я смотрел на нее и думал о Ляле. О том, что она, возможно, уже там – в соседнем зале, перед этим же портретом, и делает вид, что изучает леонардовскую технику сфумато, тогда как на самом деле изучает меня в отражении защитного стекла. Я не видел ее, но знал, что она видит. Это было частью нашей игры.

Но сегодня игра расширилась. Сегодня в ней появился третий игрок. И я ждал его – или ее – с тем холодным, почти бесстрастным любопытством, с каким ждут результатов эксперимента, исход которого не предопределен, но ограничен рамками поставленных условий.

В девять пятьдесят две она вошла.

Не Ляля.

Другая.

Я заметил ее не сразу – она возникла не в проходе, а из тени, как будто сама тень на мгновение сгустилась и обрела форму. Серое платье. Светлые волосы – слишком светлые, холодного, почти пепельного оттенка, который не встречается в природе, но бывает у тех, кто выбирает цвет не по праву рождения, а по праву замысла. Она двигалась не как посетитель – посетители либо спешат, либо замирают, либо фотографируют, либо зевают. Она двигалась как наблюдатель. Как тот, кто пришел не смотреть на картины, а смотреть на смотрящих.

Я не подал виду. Продолжал стоять перед «Плотом „Медузы“», заложив руки за спину, изображая человека, поглощенного страданием, запечатленным на холсте. Но периферийное зрение – мой давний, хорошо тренированный инструмент – уже фиксировало ее перемещения.

Она выбрала третью позицию. Ту, что у колонны, слева от входа в зал. Ту, что я предсказал с вероятностью семьдесят два процента – чуть меньше, чем вариант с аркой у дальнего окна, но достаточно, чтобы я не удивился.

Теперь нас было трое.

Я – у «Плота». Ляля – у «Джоконды». И она – у колонны, в сером, с холодными волосами и взглядом, которого я пока не мог разобрать, но уже чувствовал затылком.

Я не обернулся. Я ждал.

Теперь игра стала интереснее. Теперь в уравнении появилась третья переменная. И я наконец начинал понимать, что это за переменная. Не враг. Не союзник. Не случайный прохожий, забредший в Лувр от скуки.

Соперник.

Тот, кто играет в ту же игру, но по своим правилам. Тот, кто следит за мной так же, как я слежу за Лялей, – с той разницей, что я знаю имя своего объекта, а она знает мое. И Лялино. И, возможно, знает то, чего не знаем мы оба.

Я не обернулся. Я ждал. Пусть теперь она сделает ход. Я готов. Более чем.

Оптика

Я вошла в Лувр через Porte des Lions – не потому, что этот вход ближе к нужному мне залу, а потому, что им почти никто не пользуется. Люди предпочитают пирамиду, толпу, ощущение сопричастности к чему-то великому. Я не ищу сопричастности. Я ищу пустоту, в которой можно раствориться, не оставив следа.

Зал, где висит «Плот „Медузы“», был почти пуст. Воскресное утро – лучшее время для тех, кто хочет видеть, не будучи увиденным. Я прошла мимо «Свободы, ведущей народ» Делакруа: женщина с голой грудью и флагом, символ, который давно перестал что-либо символизировать, превратившись в открытку. Я не задержалась. Моя цель была дальше – у колонны, слева от входа, там, где тень ложится под углом в сорок пять градусов, создавая идеальное укрытие для того, кто не хочет быть частью композиции, но хочет видеть ее целиком.

Я заняла позицию. Достала книгу – реквизит, такой же, как у нее в Люксембургском