Урок предательства - Ляля Прах

Я открыла чистую страницу. Взяла ручку – ту самую, с острым пером. И начала писать – с наклоном влево:

«День пятнадцатый. Лувр. Воскресенье – или мне кажется, что воскресенье, потому что в воскресенье мир замедляется и дает время рассмотреть детали. Она пойдет к «Джоконде» – не потому, что хочет увидеть, а потому, что хочет, чтобы увидели ее, стоящую перед «Джокондой». Он выберет «Плот „Медузы“» – драма, хаос, кораблекрушение, то, что резонирует с его внутренней картиной мира, где все всегда на грани катастрофы, но никогда не переходит грань. Я займу позицию у «Свободы, ведущей народ» – не потому, что мне близка революция, а потому, что оттуда просматриваются оба зала и оба выхода».

Я отложила ручку. Перечитала. Зачеркнула «оба». Написала сверху: «все три». Третий выход – для меня. Я всегда предусматриваю путь отступления. Даже если не собираюсь отступать.

Я встала. Подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела женщина, которую я собирала по частям последние несколько лет – собирала, как собирают пазл, не зная, какой будет итоговая картинка, но веря, что она окажется лучше оригинала. Или хотя бы убедительнее.

Светлые волосы – как у нее, но холоднее оттенок, серебристее, будто их припорошило пеплом. Парик. Хороший, из натурального волоса, купленный в Милане за сумму, которой хватило бы на месяц жизни в Париже. Я не жалела – за правдоподобие платят без сдачи. Свои волосы – оттенка каштана – я срезала сама, ножницами, над раковиной в съемной квартире в Берлине. Они падали в раковину, как осенние листья, как все, что я решила оставить в прошлом, как улика, которую нужно уничтожить. Я смотрела на себя новую – и впервые почувствовала свободу. Волосы – это память. Я не хотела помнить.

Глаза – голубые. Но не те, что даются от рождения людям, никогда не заглядывавшим в бездну. Линзы. Оптические, с диоптриями, потому что я близорука с детства, но диоптрии – не главное. Главное – цвет. Голубой, переходящий в серый при искусственном свете. Холодный. Отстраненный. Цвет неба, в которое смотрят не для того, чтобы взлететь, а для того, чтобы убедиться: оно все еще далеко, оно все еще недостижимо. Мои настоящие глаза – кофейного оттенка, того, что бывает у зерен, обжаренных до той грани, за которой начинается горечь. Я знаю эту грань. Я сама – эта грань.

Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. И это было правильно. Узнавать себя – значит застрять в прошлом. Я не хочу застревать. Я хочу… стать. Или уничтожить. Или сначала стать, а потом уничтожить – порядок пока не определен, но я работаю над этим.

Серое платье. Сегодня – серое. Цвет тени. Цвет того, что существует на периферии, но никогда не выходит на первый план. Пока.

Я поправила браслет – не такой, как у нее, не белое золото, не инициалы. Простой, серебряный, с гравировкой, которую никто не читал, кроме меня: «Стань ими или уничтожь их». Я не помню, когда сделала эту гравировку. Может, в Лондоне, после того как впервые увидела их вместе. Может, в Риме, куда поехала за ними, преследуя не их – преследуя себя, какой могла бы стать, если бы однажды, много лет назад, свернула не в тот переулок – или, наоборот, в тот. Теперь уже не важно. Важно то, что сегодня – Лувр. Сегодня я снова увижу их. Сегодня я снова буду никем, кто видит все.

Я достала из чемодана фальшивый паспорт. Не для границы – для жизни. Другое имя, другая биография, другая женщина, которой я могла бы быть, если бы не была той, кем стала. Раскрыла. Взглянула на фотографию. Из паспорта на меня смотрела она – та, кого я создала, чтобы проникать в миры, куда меня не звали. Миры, где такие, как я, не водятся. Или водятся, но только в роли статистов, которых даже не указывают в титрах.

Я положила паспорт в сумку. Туда же – дневник, камеру, запасную батарею. Ничего лишнего. Я путешествую налегке. Тень не может быть обременена вещами – вещи выдают присутствие, а я должна быть отсутствием, которое замечают слишком поздно.

У двери я остановилась. Посмотрела на стол, где остались лежать папки, фотографии, записи. Вернулась. Взяла одну – ту, где они на мосту: он в тени, она в свете, между ними воздух, наэлектризованный до такой степени, что, кажется, тронь – и ударит током. Перевернула. На обороте написала карандашом, тем самым, что всегда ношу в сумке:

«Вы думаете, что вы одни в этой вселенной. Но вселенная смотрит на вас моими глазами».

Положила обратно. Теперь – к двери. Теперь – в Лувр. Теперь – на позицию.

Сегодня я снова буду никем. Но никто – это не пустота. Никто – это потенциал. Никто может стать кем угодно. И я уже почти готова. Почти.

Осталось только одно: дождаться момента, когда они оба поймут, что их дуэль перестала быть дуэлью. Что в их идеально просчитанную игру вступил третий игрок. И этот игрок не признает их правил.

Перед зеркалом

Утро началось с тишины – той особенной, парижской, что состоит из далекого гула машин, звона посуды в ресторане этажом ниже и собственного дыхания, которое в такие минуты звучит громче, чем целый оркестр.

Я стояла перед зеркалом и изучала себя с той дотошностью, с какой изучают незнакомку в кафе, – не осуждая, но и не прощая. Светлые волосы, еще влажные после душа, пахли миндальным маслом. Светлые глаза смотрели на меня с выражением, которое я не могла расшифровать, – и это было странно, потому что собственные глаза обычно не задают вопросов. Они отвечают. А сегодня – спрашивали.

О чем? О нем. О ней – о той, что оставила книгу на моем столе. Обо мне самой – той версии меня, что проснулась сегодня и поняла: игра зашла дальше, чем я предполагала. Игроков больше не двое. И третий игрок – пока безымянный, пока существующий лишь в виде острого, с наклоном влево почерка – уже сделал свой ход.

Я не боялась. Я никогда не боюсь того, что можно понять. А ее я пойму. Рано или поздно. Не потому, что она слабее. Потому, что она хочет быть увиденной. Все, кто оставляет записки, хотят быть увиденными. Даже если пишут обратное.

Я отвернулась от зеркала. Подошла к столу. Книга все еще лежала там, где я оставила ее вчера, – серая обложка, пустые страницы, одна-единственная фраза на титуле. Я провела пальцем