Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Примерно сказать, все знаю. В известном курсе. Волнениям и переживаниям не должно быть места, авторитетно заявляю. Утрясется, перемелется, разберутся досконально по всем статьям. Советские законы всегда стоят на охране трудящегося народа.

Эта речь, до странности четкая, как дрова в поленнице, внешне понятная, ничего не объяснила Татьяне. Афанасий Петрович был большой мастак закатывать такие фразы, которые не вдруг доходили до сознания и, судя по настроению, воспринимались одними как положительные, другими как отрицательные. Иногда люди долго спорили после собрания, разбирая суть председательского выступления.

— Сессия завтра, Татьяна Ефимовна, по вопросу народного здравоохранения. Вопрос трепещущий, примерно сказать. Тебе как депутату извещение прислано, по всей форме. И мне. Да отговорить тебя хочу. В районе, примерно сказать, уже поступили сигналы об аресте твоего супруга. Удобно ли будет занимать равное место рядом с избранниками народа? Пущай зачтут тебя не прибывшей по личным мотивам, чем сентиментально опущать глаза перед посторонними взорами депутатов и представителей партийно-советских органов. Лично я такую, примерно сказать, допущаю мысль. Как ты на это реагировать намереваешься?

— Не ехать, что ли, Афанасий Петрович?

— Не совсем точно поняла ты меня, товарищ Высотина, — возразил председатель, поглаживая волосы. — Не в циркулярном смысле надо смотреть, а в диалектическом. Хочешь — езжай, сядешь в одну машину со мной. Но как будешь там регулировать самочувствие, вот вопрос: на виду у состава райкома и райисполкома? Спокойно допущать на себя кивки и шепотки? Отсюда, примерно сказать, резонный вывод: воздержаться от личного участия на сессии.

— Ладно, согласна реагировать, — ответила она, запомнив одно из любимых председательских выражений.

— В каком смысле? — немедленно переспросил он.

— Не поеду — и все.

— Правильно, товарищ Высотина, — кажется, он обрадовался благополучному исходу разговора. — Я внесу в регистратуру устное заявление по поводу твоего отсутствия. Дочь больна, примерно сказать. Есть же такой факт в твоей семье? Есть!

Она кивнула в ответ, мол, говорите что угодно. Чем регулировать самочувствие на виду у представителей райкома и райисполкома, лучше просидеть дома, с Леной. Бабке Герасимихе надоело с ней целыми днями нянькаться, пока Татьяна на работе.

— Что же с Гришей-то? — спросила она.

Но Афанасий Петрович, по всему видно, не знал ничего определенного, хотя и сказал, что «в известном курсе». Он взял на столе карандаш, переложил с места на место, что-то сделал этакое губами, вроде, мол, трудно сказать наперед все точности и пообещал подробнее ответить по возвращении из района. Там у него и начальник милиции, считай, старый друг — а это очень важно! Через милицию легче узнать, в чем обвиняется человек. И сам прокурор давно знаком. Они обязательно будут на сессии райсовета. Если что, так он запросто и в милицию сходит: не за кого-то интерес, а за своего колхозного человека!

Шла она домой, равно испытывая усталость и облегчение. Тревожное утро потребовало слишком много сил, чтобы удержаться в определенном равновесии. Силы не ушли сразу, а медленно испарялись, подобно озерной воде в жаркий летний полдень — невидимо, неосязаемо. К обеду, может, к вечеру, вся деревня будет знать об аресте Григория. Одни станут жалеть Татьяну, другие…

Додумать, как отнесутся к ней другие, не удалось. Открывая дверь, Татьяна услышала до боли знакомое сухое постукивание о пол костыля. Это встала Лена. Она часто просыпалась когда мать уже убегала на работу, спокойно ждала прихода соседки, шла на день в ее маленькую, с низким потолком избу, наполненную густыми запахами сохнущих на припечке диких трав.

4

Следователь неторопливо выводил строку за строкой.

— Высотина, говорите, ваша фамилия?

— Да. По мужу.

— Имя?

— Татьяна Ефимовна.

— Давно живете в Каменке?

— Как сказать, — задумчиво ответила она. — Все время. И родилась тут. Пишите, почти постоянно проживаю.

Допрашивал следователь ее, заметно смущаясь, повторяя отдельные вопросы дважды, хотя отчетливо слышал ответы. Был он слишком молод, и высокие полномочия представителя правосудия плохо вязались с его светлым вздыбленным чубиком, добрыми голубыми глазами, которые куда веселее глядели по сторонам, чем на лист протокола, немедленно отметив, что допрашиваемая очень мила. Даже весьма.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять будет по весне.

— Точнее?

— Я правду говорю.

— Да, конечно. Но когда это, по весне?

— Шестого мая. В Юрьев день.

— Вы верующая?

— Что вы, какая из меня верующая, — слабо улыбнулась Татьяна. — Сроду в церкви не бывала. Живого попа один раз в городе видела.

«Ровесница мне, — подумал следователь. Прикинув в уме, он заключил: — Моложе меня на три месяца».

— Что знаете о Григории Высотине? Расскажите подробно.

— А образование мое не нужно для записи?

— Образование? — это, кажется, застало его врасплох. Он макнул перо в чернильницу, взглянул на Татьяну и, словно споря с собой, сказал: — Впрочем, запишем.

— Семь классов. И курсы звеньевых, по полеводству.

— Неполное среднее, — проговорил он, записывая.

— Полным назвать нельзя, — согласилась она. — Откуда ему быть полному, когда в Каменке средней школы не было? Это теперь каждый полное получает, раз десятилетку построили. А тогда мы жили на ферме. Вы проезжали ее, помните, по дороге из райцентра, когда спустишься в низину, к реке, так в левой стороне мазанки стоят? Видели, небось? Километра три от шоссейки. Вот эта и есть ферма. От колхоза до нее девять километров. Когда бывало нас в школу на лошадях подвозили, а то и не дадут лошадей, так мы пешком туда и обратно. Больше пешком ходили, какие там лошади лишние после воины. Их в хозяйстве не хватало, не то что нас раскатывать.

Ей так захотелось рассказать следователю все, что было в ее недолгой жизни. Отца в войну убили, а мать все болела и болела. Придет из птичника, ляжет и стонет, тихо так, вроде во сне. Посмотрит Таня на нее, сложит учебники кучкой — и к курам. А потом мать померла. Тоже тихо, как и болела. Пришла раз после обеда, поохала немного, отвернулась к стене и заснула. Таня уже плиту на ночь истопила, чаю попила, а мать все спит. И утром, видит, спит. Собралась Таня, ушла в школу. Когда вернулась, соседки уже обмывали мать, в гроб стали укладывать. Тогда и забрала Таню старуха Герасимиха. До замужества продержала…

— Да, конечно, — кивнул следователь, плохо слушая. Он полагал, что разговор об учебе к делу не относится, но не перебивал, наблюдая за движением ее мягких, пухлых губ, ямочки на подбородке. «Очень мила, просто… — и, не найдя нужного определения, вернулся к первоначальному: — Мила».

— Смешно все это, — улыбнулась она, неожиданно показав и на щеках ямочки, удивительно нежные. — Вам такое, видно, неинтересно.

— Почему же! Жизнь человеческая… — что-то в этом роде однажды сказал областной прокурор, довольно