Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

не выпустят. А выпустят, проклянут навеки, как Дугина. Как того Павла… или Степана, которого называют в общине Иудой. Она увидела на полу кусок веревки, вещественное доказательство «любви к ближнему».

Александра Тимофеевна встала, прошла во вторую комнату. Взяла евангелие. Открыла, полистала страницы. Положила. Опустилась на колени. Татьяна смотрела на ее широкий затылок, на грузное тело и поражалась: как могут уживаться в одном человеке добро, зло, любовь и ненависть. Где же божье милосердие, основа учения баптистов? До нее донесся шепот Александры Тимофеевны. Видно, она жаловалась богу на черствость сыновнего сердца, оправдывала себя. Пожалуй, ей и в голову не приходило, что она не права. Бог для нее был отличной ширмой для утешения совести.

Следовало уходить. Татьяна пришла не вовремя для разговора о себе. Здесь хватало своих забот. О себе каждый должен думать сам.

Она поднялась. Легкий скрип стула вспугнул Александру Тимофеевну, заставил обернуться. Она посмотрела так, словно удивилась появлению постороннего человека.

— Позови-ка Виктора, Ефимовна.

Но не дала Татьяне выйти одной:

— Постой, сама я.

Они вышли во двор. Александра Тимофеевна потрогала запор на калитке и удовлетворенно кивнула, мол, дома сын, не посмел уйти.

— Витя-а! — позвала она.

Ей никто не ответил.

— Посмотри-ка в сарае, Ефимовна. Дерзок стал не по годам!

Татьяна заглянула под навес. Открыла дверку в курятник. Она не испугалась, лишь на какое-то время у нее остановилось дыхание, похолодела кровь в венах и глаза застлала темнота. Но и сквозь темноту она видела ноги Виктора, висящие в четверти от земли. Безжизненно висящие ноги смертельно уставшего человека, отдыхающего в странной позе: черные туфли, носками вниз, черные брюки, и между ними неестественно белая кожа тела без единого намека на живую ткань — два бутафорских гипсовых слепка, всунутых концами в туфли и брюки. У Татьяны не хватило сил поднять глаза; она отступила от курятника и бросилась вон со двора: от Виктора, от Александры Тимофеевны, от кучи свеженаколотых дров, от самой себя. Ей казалось, что кто-то совершил крушение враз нескольких поездов, умышленно перепутал стрелки, и составы раздавили друг друга, похоронили под обломками Елену, Виктора, еще кого-то. Они задавят и Татьяну, если она не успеет выскочить за калитку, крикнуть об опасности.

Неожиданно она увидела Дугина. Он мог спасти ее, увести или унести на руках от места катастрофы, где еще долго будут откапывать мертвецов, дышать смрадным воздухом, кощунствовать, ссылаться на несуществующего бога, обманывать друг друга, пока люди не раскроют этот рассадник лжи и лицемерия, не закроют притон мракобесия. И Татьяна из последних сил протянула к Дугину руки.

Глава вторая

Разговаривали в соседней комнате. Несколько человек.

— Он был еще теплый, когда сняли из… Думали, отойдет. Пока вызвали скорую помощь…

— Я его видел сегодня утром. На площади.

— Разве он не работал?

— Сказал, что в отпуску. Шел в город. Какие-то дела.

— Он собирался жениться.

— Девушка уже знает?

— Вряд ли. Она работает в городе. К тому же не баптистка, ей не скажут.

— Не из-за нее ли произошла эта история?

— Кто знает!.. Врачи нашли у него на лице и плечах полосы от ударов. Много полос.

— А мать?

— Тяжело ей, понятно. Не ожидала. Все молилась, пока его не увезли. Но не плакала. У нее характерец! Я ее давно знаю.

Говорили о Викторе, Татьяна сразу догадалась. Первый голос принадлежал Дугину. Второй мужской — Василию. Чей же был женский, такой знакомый? Этот голос спросил:

— Лену тоже увезли?

— Да, — сказал Дугин. — Я случайно там оказался. Кто ожидал, что произойдет такое.

— У баптистов первая заповедь: не убий.

— По религии они не имеют права человека пальцем тронуть, — ответил Дугин на женский голос. — Это главный козырь в вере. Они убивают людей другим путем: отбирают волю, отнимают душу, еще живых делают мертвецами. Как вспомню… Сам ведь зазывал к баптистам. Мужа Елены сначала затянул. Потом и Елену.

— У которой был пожар? Как она сейчас?

— В больнице. Поля ходила к ней. Врачи говорят: поднимется… Обгорела страшно. Двадцать девять лет ей всего.

Наступила короткая тишина. Часы отчетливо пробили одиннадцать ударов. Татьяна огляделась. Она лежала на диване. Было темно; из соседней комнаты в открытую дверь падала полоса света.

— Мы сами виноваты, что последнее время плохо боремся с религией.

— Кто: мы?

— Все! — сказала Варвара Петровна. — Я, Николай Михайлович, вы, Василий, Другие. Помните, позапрошлый год на комбинате появилась Зинаида Волкова. Не сразу ее раскусили: несколько человек затянула было в общину. Так ведь мы тогда всем цехом поднялись за своих людей! Майю Кислицину оторвали от религии. Не оставили товарищей в беде. Павел теперь лучший механик в прядильном отделении. Майя лет шесть была верующей, все же бросила «сестер».

— Много пришлось с ней поработать, — отозвался Василий.

— Зато Майя всю жизнь нам благодарна будет! Замуж вышла, ребенок родился. Поговорите с ней о прошлом — со страхом вспоминает… Успокоились мы, Вася. Ну, мол, есть одна баптистка, Кондова, какая беда — не страшно!

Татьяне захотелось крикнуть: «А Агнесса… Настя Свистелкина… Остановите их, пока не поздно!»

Но сил хватило только сесть, ярче увидеть свет в соседней комнате — крикнуть она не смогла.

— А Татьяна не виновна? Силой ее затащили баптисты?

— Она, как принято говорить, оступилась.

— Принято говорить! Почему ты не оступился? Или она в другом государстве родилась, не жила с нами, не видела, куда идет? Мы виноваты, признаю. Но и она должна отвечать за себя, за свои поступки.

Полоса света на полу лежала дорогой к людям, которые сидели в соседней комнате: одни защищая, другие обвиняя Татьяну. Ей было одинаково больно слышать слова защиты и слова обвинения. Она должна была рассказать все сама, что не смогла сказать начальнику отдела кадров, Варваре Петровне, Василию, следователю, всем, кто помог бы развязать или разрубить запутанный узел жизни.

Татьяна поднялась и пошла на свет.

Да, люди осудят, подумала она.

Но они и помогут.