Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

бранных слов, чтобы тоже ответить громко, сказать, что у нее нет больше сил исполнять поручения Александры Тимофеевны; она живет в постоянном страхе, даже боится оставаться в этой комнатушке, хотя Левону и увезли. И если Александра Тимофеевна не поймет, Татьяна ей скажет, что ихнему богу совсем не нужны ни «святые» листки, ни сама «святая», ни книги… И поймала себя на мысли: «ихнему» богу! Да, да, у нее с богом совсем другие отношения. Она стремилась к нему, но все оказалось напрасным: бога надо было выдумать в детстве, чтобы в него поверить. Привыкнуть к выдумке, как со дня рождения привыкают к воздуху.

Бранных слов не последовало.

— Та-а-ак, — сказала Александра Тимофеевна. — Ладно… Маня у тебя побудет. — Она не сказала: Маня последит за тобой, — это следовало подразумевать. Из Мани неважный караульщик, но, на худой конец, приходится довольствоваться тем, что есть. И ушла: грузно, отягощенная раздумьями.

«Что ж, ладно, — посмотрела ей вслед Татьяна. — Ладно». Она не почувствовала ни обиды, ни сострадания к себе или к Александре Тимофеевне, только после ее ухода пустота стала гуще. И случайно увидела в зеркале глаза: чужие глаза — сухие и воспаленные глаза вконец больного человека.

4

Все же она пожалела о разговоре с Александрой Тимофеевной через час или через два, когда устала сидеть молча. Дело совсем не в посылке. Дело в том, что во всем была пустота: в вере, в самой религии. Все, что Татьяна делала в общине, напоминало работу поденщика в чужом хозяйстве. Когда-то эта работа и вызывала интерес, но теперь она обрела полную бессмысленность. Когда и как она перешла грань, за которой лежала ее теперешняя жизнь? И что будет дальше? Видно, так же вот шла и Полина: к чему-то стремилась, о чем-то мечтала, пока подошла к пропасти, оступилась в эту пропасть и упала. Во имя чего живет Татьяна в комнатушке покойной Марфы, неделями не показывается за ограду, делает то, что совсем не хочется делать? Это и надо было сказать Александре Тимофеевне, посоветоваться с ней: человек же она, ответит что-то. И помириться. Сказать, что посылку Татьяна получать не пойдет. Но должно ли это немедленно порвать отношения между ней и Александрой Тимофеевной?.. Вообще надо что-то делать, куда-то идти, иначе можно рехнуться, потерять остатки рассудка.

Она попросила Маню побыть с Леной и вышла.

Калитка была заперта. Татьяна вытащила из щели гвоздь, потянула на себя ручку, сунула гвоздь под задвижку. Она часто раньше пользовалась этим приспособлением, придуманным Виктором; вошла, снова закрыла калитку на запор.

Она обратила внимание на кучу дров, наколотых прямо среди двора: такого беспорядка раньше не было. И рано еще готовить в зиму дрова — июнь, успеется!

«Что же я скажу, — подумала Татьяна, подходя к сеням, — как объясню, что скопилось в голове? Может, других удерживает вера в бога: они пришли в общину каждый со своей бедой, со своим горем, потому и слепы в вере. Но она, Татьяна, не находит утешения. Видно, ей лучше уйти. Она не намерена рассказывать обо всем, что видела здесь, не станет выдавать Елену, Виктора. Просто уйдет, если Александра Тимофеевна не посоветует ничего другого».

Татьяна открыла дверь в кухню и остановилась в испуге: Александра Тимофеевна била Виктора! Исступленно, с безумным наслаждением она хлестала его куском веревки по лицу, по голове, не давая ни на минуту опомниться. Кофта у нее расстегнулась, и полы поднимались крыльями злой птицы. Виктор не сопротивлялся. Он стоял во весь рост у стены, словно приговоренный к пытке, неспособный отвечать на удары, лишь загораживая лицо руками.

Все вышло из головы: зачем шла она сюда, что хотела сказать. Татьяна почувствовала себя такой же беспомощной перед Александрой Тимофеевной, каким был Виктор. Она тоже не смогла бы ни кричать, ни сопротивляться, если бы Александра Тимофеевна обернулась и стала бить Татьяну, махая крыльями расстегнутой кофты. Она прижалась лицом к дверному косяку, боясь крикнуть, боясь упасть. Она видела только веревку, прыгающую в руках Александры Тимофеевны.

И вдруг веревка опустилась, упала на пол.

— Ты откуда взялась? — прохрипел голос Александры Тимофеевны. — Заходи, раз явилась!

Она умела владеть собой! — подошла, взяла Татьяну под руку, завела в кухню. И разревелась вслед уходящему Виктору:

— Сколько еще господь пошлет испытаний на мою голову! С одним не справишься, другое на пороге стоит. Знала бы ты, Ефимовна, как тяжело на старости лет во всем самой да самой… силушки больше нет, никакой мочи справляться…

— За что вы его? — спросила Татьяна.

Понадобилось проплакаться, чтобы суметь ответить. Слезы катились и катились по лицу Александры Тимофеевны. Но они не вызывали жалости у Татьяны. Она не верила этим словам, заранее не верила оправданиям Александры Тимофеевны. Что мог сделать Виктор, чтобы дело дошло до побоев? Он слишком неумелый для дурного. И любит свою мать.

— Подумай только, Ефимовна: не кому-то, мне заявил! — женится только на той, на своей… этой самой…

— В городе которая?

— Ну да!

Похоже, она сказала правду.

— Только что домой заявился, с утра глаз не казал! — застегивая кофту, она дрожала от негодования. — Вчера весь день терся у нее, сегодня, когда конец-то?.. Так и заявил: два года люблю!.. Поду-ума-ешь, разлюбовничался! А мать? А люди все? Променять захотел на какую-то красотку?.. Не-е-ет, не бывать такому! Не бывать.

«Так и заявил: два года люблю! Заявил-то — скромнее некуда, а его бить в ответ!»

— Пойду сама, разыщу его полюбовницу, поговорю с ней! — задыхалась от гнева Александра Тимофеевна. — Чем Нинка не невеста? Так нет, решил меня в позор ввести, из-под власти выйти. Скажи, я не права?

— Зря вы все это.

— Нет, не зря, Ефимовна! — покачала головою Александра Тимофеевна. — Никто у меня материнскую власть не отнял. И среди сестер еще уважение не потеряла!.. Не-ет, Ефимовна, не бывать супротив моего желания.

«Мирская — вся причина, — думала Татьяна. — А в общину или не идет или боятся зазывать».

— Зря вы, зря, — повторила она. — Виктор неплохой парень.

— Обмять надо, пока не поздно. Потом не справишься.

Татьяна все еще находилась под впечатлением дикой домашней сцены и не могла придумать ничего существенного в защиту Виктора. Он и так делал для матери все, что требовала она от него. Был послушен, уважал других.

— Зря, — еще раз сказала Татьяна, как бы подытоживая мысли.

— Что ты затвердила: зря да зря! Вырастишь своих, узнаешь. Всю жизнь нянькой…

Татьяна взглянула на руку, заметила, как она дрожит мелкой, противной дрожью. Зачем я пришла сюда? — думала она. — Здесь мне никто не поможет разобраться в своей боли. Отсюда добром