Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

«Вот ты снова вошла во грех, — сказал голос. — Ты даже не могла постоять за веру, за своих единомышленников».

«Я прервала разговор, — ответила Татьяна. — Разве это не в счет?»

«Ты испугалась разговора».

«Я не хочу слушать что попало».

«Раньше ты слушала».

Голос преследовал ее до двора молитвенного дома. Только войдя в калитку, она почувствовала облегчение. Здесь была ее крепость, в которой Татьяна могла держать длительную и надежную оборону против всего, что жило и делалось за оградой. Так ей во всяком случае казалось.

Во дворе сидела Александра Тимофеевна с Маней. Видать, ждала Татьяну. Сказала:

— Поди, Мань, покорми Леночку медком. Мы с Ефимовной подышим. — Лишь успев проводить, настороженно спросила: — Ничего там на улице не примет-но?

Татьяна не видела ничего, что могло броситься в глаза.

— Беда-то какая у нас! Господи, за что наказание даешь!.. Пожар произошел, Ефимовна. Сестра Елена… будет ли жива, один бог знает!

Татьяна ужаснулась, слушая Александру Тимофеевну. Елена опять ночью разносила баптистские листовки. Часть осталась. Она спрятала их в дымоход плиты. Днем, видать, забыла вытащить, затопила плиту. Понятно, дым в трубу не пошел. Решила плеснуть керосину, пробить тягу. Плеснула прямо из бидона. Огонь охватил и плиту, и бидон, и Елену. Бежать бы ей во двор, звать на помощь. Да, видать, о листках вспомнила, хотела вынуть. И задохнулась в дыму. Пока соседи дым заметили, прибежали, вытащили Елену, на ней вся одежда обгорела.

— Мужик-то на базаре был, — рассказывала Александра Тимофеевна. — Тут пожарные, милиция подоспела. Залили кое-как, сестру Елену в скорую помощь увезли. Стали, значит, дознаваться, откуда пожар, по какой причине. Разворотили дымоход, а там листки в узелке — целешеньки!.. Господи, спаси и помилуй… Милиция те листки забрала.

Стало понятно, почему Александра Тимофеевна волновалась, не видать ли кого на улице. Милиции уже известно, кто распространял призывы «Во имя господа Иисуса Христа». Начнется дознание, потянется цепочка. И одним из звеньев — пусть не первостепенным, — в этой цепочке окажется Татьяна.

— Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй…

— В случае к тебе кто придет, — сказала Александра Тимофеевна, — ты глазом ничего не видела, ухом не слышала. Про бумажки-то.

— Понимаю.

— Ни слова, Ефимовна…

Голосом ли, просьбой, Александра Тимофеевна отчетливо напомнила прошлое. Ночью арестовали Григория. На рассвете к Татьяне прокралась тетка Пелагея, жена колхозного завхоза. Так же просила: «Придут к тебе, так ты прикинься: ничегошеньки не ведаешь и знать не знаешь что и почему». Просила стать соучастницей в скрытии преступления. И теперь Татьяну делают соучастницей. Неужели прошлое повторяется? На что же было потрачено полтора года жизни? Разве Татьяна не честно трудилась, не хотела быть такой как все, как Варвара Петровна? Так где же он, этот простой человеческий покой, где она жизнь, почему течение несет ее снова к обрывистому берегу?

Ведь и сюда, в молитвенный дом, может прийти милиция. Листовок уже нет, но в подполье живет Левона — полубезумное существо, еще при жизни с корнем выдернутое из почвы, превратившееся во что-то среднее между живым и мертвым. Разве не преступление держать человека годами заживо погребенным? Во имя чего? Во имя бога? Но где был бог, когда Елена взяла бидон с керосином, плеснула в плиту, закрытую «святыми» воззваниями. И отведет ли он беду от Татьяны, если кто-то дознается о Левоне.

«Ты уйди от них, от этих «сестер» и «братьев». Не по пути тебе с ними, — сказал Василий. — Искалечат они тебя, родная моя. Оставь их!»

Уйти!.. Как уйти? Куда?

«Ты сама растеряла своих друзей, — сказал голос. — Вспомни об Акопе Ивановиче, о Варваре Петровне, о Дарье Ивановне, о Клавдии и Василии. Неискренни они были с тобою?»

«Но я не могу к ним вернуться! — с болью ответила Татьяна. — Не могу».

«Почему? Ты боишься начать жизнь еще раз сначала? Да, тебе будет трудно. Я говорил уже: откровение должно быть полным. Решай, пока не поздно. Ты уже отступила на последние позиции, дальше хода нет. И если не решишься, уже никто тебе не поможет, — ни люди, ни бог. Решай, времени у тебя совсем мало, чтобы спрятаться от жизни еще на какой-то срок. От жизни не убежишь, не спрячешься».

«Я не сделала людям ничего плохого, чтобы они судили меня, — попробовала вывернуться Татьяна. — Если я в чем-то и виновна, то лишь перед собою и Леной».

«Не лги! — повторил голос. — Это ты сожгла Елену! Ты не остановила ее на дороге к преступлению. Ты боишься признаться в этом даже самой себе. Но если Елена умрет, ее смерть навсегда останется на твоей совести».

— Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй…

Но слова уходили в безликую пустоту, точно стрелы, пущенные во тьму ночи. Достигали ли они цели? И если достигали, то чего, кого? Скорбного лика бога или смеющейся морды дьявола? Или ударялись о стены и тут же глохли, даже не засоряя эфир короткими трепещущими звуками.

— Господи! Покарай меня, если я грешна перед тобою. Отними у меня речь. Или помоги мне, если ты всемогущ и всемилостив. Но не оставляй одну, не бросай!

Она опустилась с кровати, стала на колени, зашептала:

— Явись мне, господи, если ты есть! Я буду верить тебе всю жизнь. Если я недостойна милости твоей, так скажи, подай знак, напомни как-нибудь. Но не молчи! Мне страшно, господи, страшно!.. Я пришла к тебе вся, скажи, что делать дальше… Что же ты молчишь? Или ты не слышишь меня? А может… может, в самом деле нет тебя?.. Ты слышишь, господи, я богохульствую: останови, накажи!.. Нет, ты не всемилостив, ты жестокий и злой, как отчим, тебе совсем безразличны страдания людей. Для чего же они молятся тебе, верят в тебя, когда ты глух и нем к их молитвам. Ты сам помогаешь людям отойти от тебя, отворачиваешься от них, бросаешь их по дороге к неверию. Ты сам оставил безбожный завет: пусть ищут молодые — находят и ошибаются, радуются и страдают, у них впереди жизнь, чтобы постичь истину…

Что она могла еще сказать богу, о чем просить его? Она даже не имела права сердиться на него за молчание. Как можно сердиться на жителей далеких миров, если ты не уверен в их существовании. Зачем просить солнце светить ночью, когда наперед знаешь о бессмысленности такой затеи. Ей оставалось самой решать, как поступать дальше. Своим молчанием бог развязывал ей руки. Татьяна с трудом поднялась, прошла к постели, чувствуя непонятную тяжесть, словно ее одежда стала каменной. Но внутри отчетливо стояла пустота.