Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

форму. Перед бюро жила надежда, что ему дадут выговор или строгий выговор, с занесением или без занесения в учетную карточку. На бюро он понял, что дело клонилось в сторону исключения из партии. Ему показалось, что он отвечает на вопросы слишком коротко, его ответы не выражают того, что бы он хотел сказать. Надо ли отвечать подробно? Перед бюро его вызывали на совет старейших коммунистов, в прокуратуру, в трест, беседовал с ним второй секретарь горкома. Дело разбиралось на партсобрании в стройуправлении. Кажется, все выяснено до мельчайших подробностей.

— Есть еще вопросы? — спросил секретарь горкома. — Думаю, нет нужды затягивать обсуждение, все ясно.

Предоставленным словом Кондрашов почти не воспользовался. Сказал лишь, что за работой не удавалось доглядеть за всем, что отмечено актами комиссий. Конечно, он виновен в несчастном случае и впредь будет более осмотрительным.

Его короткое признание не удовлетворило членов бюро, это он видел. Но к чему теперь речи, покаяния, к чему бить кулаком в грудь?

Дождь все шел. Холодные капли уже не освежали, а били в лицо. Кондрашов поднял воротник плаща, но теплее от того не стало. Поднимая воротник, вдруг он почувствовал огромную усталость, словно сутки, может и больше копал землю, либо разгружал из полувагонов бревна. Чувство физической усталости ему хорошо было знакомо: рос без отца, мать много не могла выкроить из пенсии, стипендия была невелика и каждые институтские каникулы он работал то грузчиком на станции, то бетонщиком или каменщиком на стройке.

Больше он ни о чем не мог думать. Надо было идти. Но куда? К кому-нибудь из друзей посидеть у теплой печи, отогреться, пожаловаться на жизнь? Снова в горком — сказать, что он не может остаться вне партии, что партия для него не просто слово, группа людей, объединенных в одну организацию, а сама жизнь, без которой Кондрашов не мыслит себя. Домой, к жене, вздыхающей о нем, как о покойнике?

Он поднялся и пошел навстречу электрическим огням.

3

На дворе по-прежнему было пасмурно, сыро, грязно. Когда проснулся, Кондрашов не понял, утро это, день или вечер? Идти все равно некуда, нигде никто его не ждал. Голову давила тяжесть, руки словно одеревенели. Вставать не хотелось. Лежать бы так и лежать — месяц, год, два года…

В доме стояла непривычная тишина. Возможно, она была всегда такой, когда он с женой уходил на работу, а дочь в детский сад, но сегодня тишина чувствовалась особенно ощутимо.

Часы показывали половину двенадцатого.

Кондрашов встал, умылся. В столовой увидел завтрак. Рядом с тарелкой лежала записка: «Ушла в магазин. Подогрей чай. Мама».

Когда она ушла: час назад или только что?

Взглянул на письменный стол и вздрогнул: из зеркала на него смотрел двойник. Высокий лоб, заброшенные назад волосы, упрямый взгляд темных глаз, прямой нос, продолговатое лицо, метка на левой стороне, как от вдавленной десятикопеечной монеты. Двойник был удивительно похож на Кондрашова, только лицо помятое, как после бессонной ночи, в глазах усталость и настороженность, непонятным образом слившиеся воедино.

Подошел к зеркалу, вгляделся: не усталость в глазах, не настороженность, скорее — неизвестность завтрашнего дня. Растерялся ты, товарищ Кондрашов, сказал сам себе. И признался: растеряешься, коли на всем скаку выпадешь из седла.

Из расколотого неба нудно сочился дождь. Несколько минут Кондрашов смотрел, как неслышно падали на стекла мягкие, мутноватые от пыли, словно оловянные, капли, ручейками сбегая на переплеты рамы. В луже на тротуаре плавали зонтики пузырей.

Он прикрыл окно занавеской. Постоял. Увидел на диване папиросы. Видно, приходил отец жены, забыл. Взял папироску, размял табак. Когда-то, мальчишкой еще, немного курил тайком от матери. Помнил, как табак пьянил. Лет пятнадцать, двадцать после ни разу не пробовал. Зажег спичку, закурил. Во рту разлилась полынная горечь. После нескольких затяжек голова закружилась. Бросил папироску.

Сейчас придет мать. Увидит нетронутый завтрак. Посмотрит коротким внимательным взглядом. Она почти всегда молчит, когда приходит помочь дочери убрать квартиру, постирать, присмотреть за домом, если они уходят в театр или в гости. Потом вернется с работы жена. Пожалуй, жена тоже будет молчать. Не потому, что не о чем говорить: то, что произошло, можно обсуждать бесконечно. Оно теперь определенно повлечет совершенно не предвиденные изменения в жизни, которые невозможно и предугадать, жена это понимает. И тем не менее какое-то время будет молчать.

Разговор придет сам собою, когда можно будет говорить не вообще о жизни, а о том, что же надлежит делать завтра, послезавтра. Пойдет ли он на какую-то стройку или найдет другую работу? Какую другую? Грузчиком, как в дни институтских каникул? В проектную организацию, на должность рядового техника? Может, в изыскательскую партию? Он хорошо знает геодезию. Было бы неплохо года два поработать в степи, побродить с теодолитом, оторваться от дум, от города, от знакомых, отрастить бороду…

Раздался звонок телефона. Кондрашов вздрогнул. Трубку брать не стал, говорить ни с кем не хотелось.

Телефон зазвонил снова. Еще раз. Еще.

— Да, — простуженным голосом Кондрашов сказал в трубку.

Секретарь управляющего трестом просила зайти получить документы.

Он только положил трубку, как снова зазвонил телефон. Кондрашов зло ответил. Сразу же ворвался приятный рокочущий бас:

— Дома? Привет! Обзвонил все твои объекты…

Матейко, бывший главный инженер треста. По случаю какого-то семейного торжества он во что бы то ни стало хотел видеть в числе немногих приглашенных Кондрашова с супругой. Хоть на часок! Ради жены: бедная женщина целый день возится со стряпней, надо же отдать должное неутомимому труду домашних хозяек! Сбор к восьми…

Слушая, Кондрашов подумал: «Не знает еще».

Стал отказываться, ссылаясь на нездоровье.

— Да слышу, хрипишь, что старый паровоз! Приходи, подлечишься. Жду! Все, больше ни слова: жду!

Положив трубку, Кондрашов подошел к буфету. Было зло на телефон, на существование Матейко, на дождь за окном, на все, что окружало его, держало в стенах дома. Открыл буфет, налил рюмку водки. Стало немного теплее. Или показалось, что теплее.

Закрывая буфет, увидел на приемнике рукопись статьи о строителях. Отпечатанная на машинке, она была готова к сдаче в редакцию, только прочесть, исправить ошибки и подписать. Кондрашов даже удивился, увидев рукопись: мать или жена специально положили ее на видное место, думая, что еще понадобится. Схватил листки, разорвал, смял в комок и выбросил в ведро.

Снова пошел к окну, резко распахнул занавеску. Хоть бы погода разгулялась. Такая слякоть… и на дворе и на душе. Сколько это будет продолжаться? Нет, он не пойдет в трест за выпиской из приказа ни сегодня, ни завтра. Пусть