Антикварная лавка утерянных судеб. Что если у тебя появится шанс прожить жизнь заново? - Алекс Савицкий

никто не умер, а худрук сказал, что Марку нужно поступать в литинститут. Он загорелся этой идеей и через два года действительно поступил, но в политехнический, потому что родители видели его инженером и желательно главным, а не придурочным драматургом с дыркой в кармане.

В институте Марк послушно изучал высшую математику, теорию машин и сопротивление материалов, но чувствовал пропасть между собой и однокашниками. У тех все было по-настоящему: мечты о будущем, споры о прохождении практики и перспективных рабочих местах. У Марка – только игра, затянувшаяся, глупая, дурацкая. Как в детстве: сегодня ты играешь с пластмассовой аптечкой и представляешь себя врачом, завтра – скачешь на швабре с картонной шпагой и кричишь «Каналья!». Марк пять лет играл в будущего инженера, но инженером так и не стал.

Но это потом. До этого у него была Вера.

Марк познакомился с ней, когда учился на втором курсе. Вера пересекала его путь по перпендикулярной парковой дорожке, когда прямо на ходу у нее порвался ремешок на туфельке. От неожиданности она вскрикнула, а Марк рассмеялся. И никакой любви у них бы не случилось, если бы Вера не была Верой и не умела посмеяться над собой. Она широко улыбнулась Марку, и он пропал. Перпендикуляры, по которым они двигались, стали параллелями, а потом сошлись в одну линию.

Уже на первом свидании Вера рассказала, что всегда мечтала быть поваром, но родилась в семье потомственных учителей.

– Мои предки учили других еще со времен царя Гороха, – смеялась она, – и мама сказала, что не переживет, если у меня не будет высшего образования. Мне стало стыдно, что я такая непутевая, я послушалась и поступила в пед.

– Мы с тобой оба послушные.

Послушная Вера родителям Марка не понравилась. Наверное, за ее внешней покладистостью они сразу разглядели задатки бунтаря. Бунтаря-тихушника.

– Ну получишь ты диплом, покажешь родителям, – говорила она, – но инженером-то быть необязательно.

– А тебе – учителем?

– Может быть. Вообще, я бы хотела открыть маленький ресторан с домашней едой. Пирожками, фаршированными перцами, супом с фрикадельками. Мы могли бы открыть его вместе, да? Наш маленький семейный бизнес.

В ответ Марк тер большим пальцем о средний и указательный, и Вера смеялась:

– Да, это проблема. Но не сразу же. В тридцать, сорок лет. В пятьдесят, в конце концов.

Пьесу «Виктор и Виктория» Марк придумал, будучи по уши влюбленным в Веру. Отчасти история родилась из его школьной постановки про Романа и Юльку: он представил, как десятиклассники прислушиваются к родителям, расстаются, но в зрелом возрасте встречаются снова. По сути, это была история о таких же послушных взрослых детях, как Марк и Вера, которые благодаря любви нашли свой путь. Перестали быть послушными и удобными и стали самими собой. Марк видел пьесу музыкальной – с сюитами из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта», рок-балладами и танцевальными номерами.

Родители считали, что не стоит тратить время даже на мысли о театре, но Вера «Виктора и Викторию» просто обожала. Каждый написанный Марком отрывок она зачитывала вслух, а потом переписывала себе в тетрадку.

– Эту историю поймет каждый, кто придет на спектакль, – говорила она, – понимаешь? Придумать и написать такое может только очень талантливый человек. И это ты. Ты ведь ее допишешь? Обещаешь?

Этот же вопрос она повторила в день, когда уезжала от Марка навсегда.

– Ты ведь ее допишешь? – крикнула она из вагонного окна. Не «прощай», не «прости», не «будь счастлив».

Не «Марк, ты – идиот! Не отпускай меня!».

Поезд тронулся, и ее последнее «Обещаешь?» шлейфом повисло в воздухе. Одна общая линия сломалась надвое и снова стала перпендикулярами.

Марк ничего не ответил. В тот день он лишился и Веры, и своей мечты, потому что ее некому больше было лелеять и взращивать.

Кот Зевс вдруг прекратил свой молочный шаг, встал на четыре лапы, выгнулся и протяжно заскрипел.

– Ну что? – недовольно спросил у него Марк. – Так все и было.

Не все. Еще у Марка была сестра, вернее, и сейчас есть. Ведь если человек посылает открытки в соцсетях, он же есть?..

Яна младше Марка на семнадцать лет и родилась, когда он только поступил в институт. За парами, зачетами и экзаменами детство сестры прошло для него незаметно, но потом родители постарели, и Марк понял, что он – главный взрослый в жизни этой девочки. И мама, и папа, и брат – все в одном флаконе.

С Яной всегда было сложно. Говоришь ей идти прямо – обязательно свернет. Просишь не торопиться – побежит во всю прыть. В чем-то Марк ей даже завидовал.

В двадцать лет Яна родила дочку. Горе-отец почти сразу же растворился в пространстве, родители болели и не могли помогать с ребенком. Марк снял сестре квартиру и переводил деньги на бытовые нужды. Марина, на которой он тогда был женат, была явно не в восторге от суммы, ежемесячно утекавшей из семейного бюджета, но до поры до времени терпела.

Племяшка была хорошенькой, но очень беспокойной девочкой. Лет до двух она изводила сестру криком, и тени под глазами у той напоминали две глубокие пропасти. Марку казалось, что еще немного, и Яна сама станет тенью и исчезнет на полуденном солнце. Тогда-то он и придумал фокус с ночными поездками: купил детское автокресло и каждый вечер забирал малышку на прогулку, колеся по городу, пока она не заснет и еще пару часов после.

Марк уставал на работе как собака, но почему-то ему нравились эти вечера. Племяшкин плач иссякал, как вода в закрытом кране, ее личико расслаблялось, на щечки падали тени от длинных ресниц и глазки закрывались. Машина наполнялась сном, и город за ее пределами наполнялся сном, и племяшка спала, и где-то далеко засыпала уставшая сестра, а Марк мчался вперед как их единственный проводник в этом мире.

Он возвращался домой к часу или даже к двум, падал в кровать, а уже через четыре часа поправлял галстук и отправлялся на работу к горящим проектам. Тени под его глазами тоже напоминали пропасти. Марина говорила, что он идиот.

«Такие жертвы никто не ценит, – бормотала она, пока Марк поправлял подушку. – Дети быстро растут, женщины быстро налаживают свою жизнь. Кто наладит твою?»

Марина оказалась права. Через пару лет сестра удачно вышла замуж и уехала в другой город. Племяшка выросла и ничего не знала о дядиных подвигах. Марк восстанавливался от недосыпа больше года, испортил отношения с Мариной и развелся. В этом он сдуру попытался обвинить сестру, на что в ответ получил непреклонное:

– А я при чем? За квартиру – спасибо. А больше я тебя ни о чем не просила.

Марк вспылил, Яна вспылила. Их связь дала трещину, а Марк лишился последней опоры и остался один.

– Вот и вся история, – сказал он вслух.

– Но ведь все могло быть по-другому, так? – раздался бархатистый голос Виктора из-за прилавка.

Марк разозлился и сбросил с колен кота. Какого черта он вообще застрял в этом месте? Уже вот-вот рассветет, через несколько часов надо выезжать на работу, а он гладит котиков и проходит сеанс психотерапии у сумасшедшего старика.

– Я заплачу за кофе, – грубо сказал он и подошел к прилавку. Вместо оставленной чашки на нем теперь лежала книга в потрепанном твердом переплете.

– Кофе бесплатный, – Виктор тоже встал, – плата только за выбор.

Марк присмотрелся к книге. На ее обложке была фотография стареющего грустного мужчины в строгом костюме.

– И какая плата? – рассеянно спросил Марк.

– Та же, что и за любой другой.

Марк узнал фотографию, потому что каждый день видел этого мужчину в зеркале. Это был он сам.

Глава 3

То, что могло бы быть

Марк осторожно коснулся книги рукой. Она была такой пыльной, будто лет сто пролежала в забытом всеми шкафу, – кажется, только возьмешь в руки и сразу начнешь чихать. Марк открыл ее на первой попавшейся странице и снова увидел себя, только теперь совсем юного.

– Что за чертовщина? – прошептал он.

– Вы спрашивали, кто я такой, но в этом нет ничего интересного. Я – обычный коллекционер. – Виктор подошел к Марку. – Думаю, намного больше вас заинтересует моя лавка.

Марк на автомате оглянулся и невольно бросил взгляд на окно. Там уже должна была оживать от ночного сна улица, но светать еще не начало. Сколько он здесь находится?

– Дело в том, что в этой лавке я собираю жизни, которые не случились, – продолжал