Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

не попали в водопровод – краны и умы обычных американцев – и не подчинили себе достаточно Шейнов, чтобы убедить говорящие головы на экранах и болтунов в «Твиттере», что все эти нелепые заговоры – важная часть политического процесса и что из-за них белый рабочий класс почему-то оказался на задворках экономики.

Да и пусть так. Шейн мог верить во что угодно.

Сердце Рису разбил не он, а Бетани. Умница Бетани, которая просто обязана была забить тревогу, не притворяйся она – может, ради брака, может, ради детей, – что ничего такого не происходит. Бетани, которая исповедовала тихую, сдержанную веру, но, чтобы сберечь мир в семье, потакала Шейну и его полноприводному, звездно-полосатому, ультрахристианскому патриотизму, молча смотрела, как он гоняется за голубоглазой утопией с тем же рвением, с каким когда-то охотился на мет, все больше углубляясь в параноидальные дебри американского фундаментализма.

Но как далеко он зайдет? Как далеко зайдет страна? Кинником овладело знакомое чувство безысходности, осознание, что именно в тот момент, когда хуже, казалось бы, стать уже не могло, все не только становилось хуже, но и в тысячу раз безумнее. Временами, читая новости, он чувствовал себя пассажиром несущегося к земле самолета, за штурвалом которого сидел психбольной.

И от того, что дочь ничего не замечала, что винила во всем отца и его непримиримость – Никакой религии и политики! – Кинник вдруг ощутил себя таким потерянным, таким одиноким, таким… опустошенным.

Именно при мысли о Бетани, о том, как близки они были раньше, с губ Кинника сорвались эти злополучные слова:

– Спасибо дочке за зятька-идиота.

Шейн выпрямился в кресле:

– Что ты сейчас сказал?

– Ничего. Мысли вслух.

– Как ты меня…

– Извини.

– То есть ты приходишь в мой дом, чтобы меня оскорблять?

– Мне не следовало этого говорить. – Кинник встал. – Пойду-ка проветрюсь.

Он направился к двери, но Шейн вскочил и преградил тестю путь.

– Что тебя так разозлило, Рис, а? То, что мне открывается истина?

– Истина не совсем то слово, Шейн. А теперь отойди, мне на самом деле нужно выйти.

Шейн схватил Кинника за предплечье и понизил голос:

– Присядь-ка, Рис.

– Убери руку, Шейн.

– Присядь, пожалуйста. – Хватка усилилась. – Бетани будет злиться на нас обоих.

Рис рывком выдернул руку:

– Уйди с дороги, Шейн!

На крики из кухни вышла Бетани:

– Пап, что тут такое?

– Ничего. – Рис выпрямился. – Просто хочу подышать воздухом.

– Твой отец назвал меня идиотом!

– Папа! – воскликнула Бетани.

Рис развел руками:

– Я не выдержал, Бетти! Это как с деревом разговаривать!

– Ну я же вас просила, – сказала Бетани. – Никакой политики.

– Я и слова о ней не сказал! – запротестовал Шейн. – С твоим отцом даже футбол обсудить нельзя, чтобы он пеной не изошелся!

В комнату вошла Селия с кулинарным шприцем в руках. Ее длинные седые волосы были заколоты в пучок на затылке.

– Что ты опять натворил, Рис?

Бывшая жена с дочерью стояли на пороге гостиной и испепеляли Кинника взглядом, Шейн заслонял собой выход, и Рис, ища глазами путь к отступлению и тяжело дыша, прочел на вышивке рядом с дверью: Сей дом сотворил Господь.

– Пора ужинать? – Кортланд сонно потянулся в кресле.

Кинник отчетливо ощутил, как у него сдавило грудь, как участился пульс. Он был окружен, задыхался, ему надо было сбежать сию же секунду, иначе…

– Правда, мне просто нужно проветриться. Дайте мне пять минут и…

Бетани скрестила руки на груди:

– Если ты сейчас уйдешь, папа…

– Я вернусь. Мне просто… – Рис попытался проскользнуть мимо зятя, но Шейн снова схватил его за плечо, наклонился к уху и прошипел:

– Не будь ты такой снежинкой, Рис.

За последние тридцать лет Кинник ни разу не поднял руку на человека.

И вдруг в следующий миг, который он будет прокручивать в памяти снова и снова, это произошло.

Удар. И облегчение – но только на долю секунды.

* * *

Лия стояла в дверном проеме и разглядывала крошечное лесное жилище своего дедушки. В старой чугунной печке посреди комнаты потрескивали дрова. На конфорке пыхтел помятый оловянный кофейник. Мама рассказывала, что единственным источником электричества в доме были автомобильные и лодочные аккумуляторы, которые дедушка заряжал с помощью солнечных батарей и баллонов с пропаном. Лия представляла себе дом будущего, опрятный и минималистичный. Но он оказался грязным и будто недостроенным. Обветшалым. У дедушки не было ни телевизора, ни компьютера. У него даже телефона не было. Вот что значило жить отшельником. Зато здесь была ванная комната, в рукомойник и душ с ручной лейкой вода поступала из бачка, подключенного к электрическому насосу, который питался от одного из аккумуляторов, валявшихся тут же. А вот если хотелось в туалет, приходилось выходить в нужник, на улицу. Прямо как в стародавние времена. Как в Библии. По всей комнате были расставлены свечи и фонари на батарейках. К портативному генератору был подключен небольшой холодильник. Ни одной картины или фотографии на стенах из шлакоблока не висело, зато дом, казалось, ломился от слов: книжные полки занимали все стены и перегораживали два окна. Стопки книг лежали в два-три ряда по соседству с кипами журналов и тетрадей. Книгами были заняты все поверхности, в том числе большая часть пола. Лия обожала читать, но это… это выглядело как болезнь, как нашествие слов.

– И они все твои? – спросила Лия, взяв в руки книгу в твердом переплете.

На обложке она прочла: «Витрувий. Десять книг об архитектуре».

– Мои. – Кинник растерянно поскреб голову, будто от одной этой мысли ему стало неловко. – Ну, то есть, в той мере, в какой они вообще могут быть чьими-то. Я беру их в библиотеках и покупаю на барахолках, но по сути мне они не принадлежат. Они просто через меня проходят.

Он опустил глаза. Усмехнулся себе под нос.

– Прости, я говорю непонятно. Я давно не… В мыслях, – повернувшись к миссис Гейнс, прокашлялся, – разлад. Может, кофе, миссис?..

– Гейнс, – сказала она. – Спасибо, не стоит.

Она тоже оглядывалась по сторонам – на древний кофейник, на книги, на ржавую аккумуляторную батарею на полу рядом со старой стереосистемой, на которой, конечно, тоже лежали книги. Миссис Гейнс прижимала руки к груди, словно боялась случайно до чего-то дотронуться.

И запах – к нему Лия не была готова. В доме пахло дымом, книжной затхлостью и, должно быть, самим дедушкой Рисом – странной смесью пота, грязи, кофе и старости.

Кинник, переводя взгляд с Лии на Ашера, пробормотал:

– Кофе же вам не предлагать, да? Ну конечно, глупый вопрос. Хотите воды? У меня есть бутилированная. Или, может, сушеных ягод? Вяленой